он ударил во фланг армии Отона, прорвал и рассеял ее, поставив последнюю точку в разгроме. Побежденным не оставалось ничего, кроме бегства, и они пытались добраться до Бедриака, находившегося на очень большом расстоянии. Кроме того, дороги были усеяны грудами тел людей и лошадей, что затрудняло отступление и увеличивало резню. В гражданских войнах пленных не брали, поскольку, не будучи обращенными в рабство, они стали бы лишь обузой для захвативших их.
Генералы и высшие офицеры армии Отона вели себя по-разному в отношении собственной судьбы. Паулин и Лициний Прокул избегали лагеря, опасаясь ярости солдат, и искали укрытия в отдаленных местах, где могли бы обдумать события. Ведий Аквила, командир тринадцатого легиона, пожалел, что не принял аналогичных мер. Когда он вошел в лагерь еще при свете дня, на него набросилась толпа мятежников, осыпая оскорблениями и ударами, называя дезертиром и предателем – не потому, что могли предъявить ему конкретные обвинения, но потому, что толпе свойственно сваливать свои ошибки и позор на других. Тацит не сообщает, что стало с этим офицером. Можно предположить, что его спас Анний Галл, единственный из командиров, сохранивший в этой ситуации хоть какой-то авторитет среди солдат. Убеждениями и просьбами он добился от них, чтобы они не усугубляли несчастье поражения внутренней распрей, которая привела бы к взаимной резне, и внушил им мысль, что в любом случае – закончится ли война или придется снова браться за оружие – единственным спасением для побежденных является единство и согласие. Солдаты позволили успокоить себя этими доводами, порядок восстановился: караулы и посты были расставлены согласно дисциплинарному уставу. Титиан и Цельс, прибывшие в лагерь ночью, застали все в таком состоянии и не подверглись опасности.
Боевой дух побежденных войск был сломлен. Лишь преторианцы, которые, по свидетельству Плутарха, плохо проявили себя в битве, объясняли свое поражение предательством командиров, а не превосходством врага. Они говорили, что победа досталась противнику ценой крови, что их кавалерия была рассеяна, а орла одного из легионов захватили. Кроме того, Отон находился на другом берегу По с значительными силами, легионы из Мёзии должны были вот-вот подойти, а в лагере под Бедриаком оставалась большая часть армии: эти войска, по крайней мере, не были разбиты, и если судьба распорядится иначе, то честнее погибнуть с оружием в руках. Однако эта гордость преторианцев продержалась лишь до утра. Когда ночные размышления охладили их пыл, они согласились с остальными и покорились победителю.
Армия Вителлия остановилась в пяти милях от Бедриака и, следовательно, в одной миле от лагеря, откуда войска Отона выступили на битву. Она не окружила себя укреплениями – ее оружие и победа служили ей защитой. Но, несмотря на всю свою уверенность, она не атаковала лагерь побежденных – то ли из страха потерпеть неудачу, то ли в надежде на добровольную капитуляцию.
Эта надежда не была обманута. На следующий день прибыли Марий Цельс и Анний Галл, которым было поручено просить мира при условии признания Вителлия императором. Переговоры не были ни трудными, ни долгими: соглашение было заключено немедленно, и когда посланцы вернулись в лагерь, все входы были открыты, а те, кто сражался за Отона, принесли присягу Вителлию. Тогда победители и побежденные, объединившись, обнялись со слезами на глазах, проклиная с радостью, смешанной с горечью, судьбу гражданских войн. Они находили во вражеском стане – одни брата, другие раненого друга, чье состояние требовало заботы и пробуждало нежность. Награды, на которые они надеялись, оставались неопределенными: раны, смерть близких – вот плоды, которые они пожали. Тело Орфидия разыскали, чтобы воздать ему последние почести. Некоторые другие также были погребены теми, кому принадлежали. Остальные трупы остались гнить на земле.
Отон в Бриксилле ожидал известий о битве, сохраняя спокойствие и заранее приняв решение на случай поражения. Сначала глухой и печальный слух возвестил ему о несчастье, а вскоре прибывший с поля боя солдат подтвердил его. Видя, что ему не верят, и что одни называют его обманщиком, другие – трусом, бежавшим до исхода сражения, он пронзил себя мечом у ног императора. Привязанность войск к Отону и их пыл были так сильны, что они не стали ждать, пока он выскажется. Со всех сторон раздались крики, призывавшие его мужаться. Ему напоминали, что у него еще остались значительные силы, не тронутые битвой: «И мы сами, – добавляли солдаты, – готовы все вытерпеть и все отважиться ради вас!» И это были не лесть. Охваченные своего рода воодушевлением, они жаждали только боя, желая восстановить удачу своего дела. Те, кто находился далеко от Отона, простирали к нему руки; те, кто был ближе, обнимали его колени.
Плотий Фирм, префект претория, превосходил солдат в пылу. Заподозрив намерение Отона, он умолял его не покидать столь верное войско, так хорошо ему послужившее. Он говорил ему, что мужество проявляется больше в перенесении невзгод, чем в бегстве от них; что люди с сердцем и умом противостоят судьбе и, несмотря на ее жестокость, сохраняют надежду до конца; и что только робкие и малодушные впадают в отчаяние из-за слабости духа.
Все это происходило на глазах у войск, и в зависимости от того, казалось ли выражение лица Отона смягчившимся или, напротив, твердым в своем решении, в толпе раздавались либо радостные возгласы, либо стоны. И это рвение охватывало не только преторианцев, лично преданных Отону. Легионы из Мёзии, недавно прибывшие в Аквилею, отправили вперед послов, заявивших от их имени о той же решимости, той же стойкости, так что нельзя сомневаться: Отону было бы легко начать новую жестокую войну, ужасную и с неопределенным исходом между побежденными и победителями.
Но он всегда питал решительное отвращение к гражданской войне. Говорят, что имена Брута и Кассия, произнесенные в его присутствии, заставляли его содрогаться, и он никогда не предпринял бы выступление против Гальбы, если бы не был убежден, что оно может завершиться без войны. Оставаясь верным этим чувствам, он потребовал тишины и сказал следующее:
«Моя жизнь была бы слишком дорого куплена, если бы для ее сохранения пришлось подвергать новым опасностям верное и доблестное мужество, которое вы мне явили. Чем больше вы подаете мне прекрасных надежд, тем славнее будет моя смерть. Я испытал себя с судьбой, и этого испытания мне достаточно. Не думайте о том, как недолго длилась эта удача: труднее сохранять умеренность в процветании, которым не надеешься долго наслаждаться. Вителлий начал гражданскую войну: он и должен отвечать за то, что нам пришлось сражаться за империю. Для меня будет честью, что я стал причиной того, что сражались лишь однажды. Я хочу, чтобы потомство судило об Отоне по этому поступку. Вителлий вновь обретет брата, жену, детей. Мне не нужны ни месть, ни утешение. Другие превзойдут меня тем, что дольше владели империей: никто не откажется от нее с таким великодушием. Что же! Я позволю, чтобы цвет римской юности, чтобы победоносные армии вновь были изрублены в куски и отняты у республики из-за моей распри? Я счастлив унести с собой яркое свидетельство вашего рвения. Но если вы хотите пожертвовать для меня своими жизнями, моя слава – не принять этой жертвы. Не будем больше мешать – я вашему спасению, вы – моему мужественному решению. Распространяться многословно о принятом решении умереть – значит возбуждать подозрение в малодушии. Лучшее доказательство, которое я могу дать вам своей твердости в исполнении принятого решения, – это то, что я ни на кого не жалуюсь. Ибо тот, кто обвиняет богов или людей, желает жить».
Этот приписываемый Тацитом Отону монолог выражает весь фанатизм самоубийства. В нем преобладает любовь к славе, а общественный интерес играет лишь второстепенную роль и, кажется, приведен лишь для приличия. Осмелюсь сказать, что Плутарх придал решению Отона более благородную окраску, указав в качестве главного и основного мотива любовь к республике.
«Если я был достоин римского владычества, – говорит Отон у греческого историка [29], – то я должен принести себя в жертву ради спасения отечества.
