и министра в последние годы несколько ослабло, Август слишком хорошо разбирался в достоинствах людей и слишком гордился верностью в дружбе, чтобы не скорбеть о сподвижнике и соратнике всех своих великих начинаний. Это он ясно показал пять лет спустя, когда, узнав о распутстве своей дочери Юлии и в первом порыве негодования предав это огласке, впоследствии раскаялся. Слишком поздно осознав, какой вред он нанёс себе, опозорив дочь и выставив напоказ позор своего дома, он воскликнул: «Ах, я бы не совершил этой ошибки, если бы жили Агриппа или Меценат!»
Охлаждение между Августом и Меценатом приписывают причине, весьма постыдной для великого императора, – его преступной связи с Теренцией, женой его министра. Однако у меня остаются сомнения на этот счёт из-за молчания Тацита, который, говоря о падении влияния Мецената, объясняет его некоей роковой закономерностью или же естественным охлаждением, которое рано или поздно возникает у господина, когда он уже всё отдал, или у министра, когда ему нечего больше приобретать. Если бы Тацит считал слухи о связи с Теренцией правдой, он, несомненно, не стал бы их умалчивать. Возможно, Дион слишком доверился народной молве.
Впрочем, несомненно, что Меценат всю жизнь был игрушкой своей страсти к Теренции – женщине капризной и своенравной, своим тяжёлым характером доставлявшей ему постоянные огорчения. Он то ссорился с ней, то мирился, то прогонял её, то снова принимал, так что, по словам Сенеки, «женился тысячу раз, хотя у него была всего одна жена».
Эти непрерывные дрязги подрывали здоровье человека, от природы слабого, а из-за изнеженного и женственного образа жизни его врождённая хрупкость только усилилась. Он страдал бессонницей и для того, чтобы вернуть ускользающий сон, перепробовал все возможные средства. Он прибегал к вину, слушал журчание водопада или концерты, которые устраивались в отдалённых покоях, чтобы гармоничные звуки инструментов, долетая издалека, ласкали слух и мягко усыпляли. Но всё было напрасно: внутреннее смятение души сводило на нет все эти дорогостоящие приготовления.
Таковы были слабости этого великого ума, столь энергичного в делах государственных и столь изнеженного – до невероятной степени – в личной и домашней жизни. Он вовсе не скрывал этого: напротив, кичился своей мягкотелостью и бросал вызов общественному мнению. Он никогда не носил пояса, и даже когда в отсутствие Августа исполнял обязанности верховного правителя, офицер, приходивший к нему за паролем, заставал его в ниспадающей до пят тунике. В местах и в моменты, требующие наибольшей степенности, – на собраниях, на ораторской трибуне – он появлялся с головой, покрытой чем-то вроде капюшона, оставлявшим уши открытыми. Среди ужасов гражданских войн, в охваченном беспорядками городе, среди вооружённых граждан, свиту Мецената составляли два евнуха, шествовавших рядом с ним.
Эта изнеженность нравов, как это неизбежно бывает, отразилась и на его стиле. Во времена Сенеки сохранялось несколько его произведений в прозе и стихах. Везде виден ум, рождённый для великого и прекрасного, но испорченный вкусом, извращённым роскошью и наслаждениями. Изысканные обороты, причудливое построение фраз, явное стремление избегать обычных и естественных выражений, искусственные паузы – не гармоничные, услаждающие слух, а диссонирующие, оглушающие и поражающие.
Благородные и возвышенные чувства, составляющие главную красоту любого произведения, совершенно несовместимы с таким стилем. Поэтому можно заключить, что они не преобладали в сочинениях Мецената. И хотя я, в отличие от Сенеки, не яростный сторонник самоубийства, всё же считаю, что нельзя не согласиться с ним в осуждении столь ярко выраженной любви к жизни, как в этих строках Мецената, переведённых Лафонтеном:
«Пусть я буду немощен, хром, горбат, беззуб – лишь бы жить, и я более чем доволен».
В оригинале это звучит ещё резче:
«Сделай мои руки слабыми, ноги – хромыми, искриви мой позвоночник, лиши меня зубов – лишь бы жить, и всё хорошо. Пусть даже если я буду сидеть на острой крестовине, лишь бы жизнь оставалась». [16]
«Это, конечно, большие недостатки: но всякий, кто знает людей, не может не видеть, что они полны противоречий и умеют сочетать слабые проблески жалости с талантами, достойными величайшего восхищения. Меценат, несмотря на множество изъянов и порицаемых черт в своем характере и поведении, тем не менее был могущественным гением, великим министром и, более того, верным другом своего государя, с которым он говорил с полной свободой, не боясь порой высказывать неприятные истины. Его любовь к литературе и открытое покровительство тем, кто в ней преуспел, стяжали ему во все века похвалы от любимцев Муз. Но что особенно должно внушать к нему уважение и даже привязанность – это то, что он был мягок и человечен; что он никогда не злоупотреблял тиранической властью, которой обладал в течение многих лет; что в кровавый век он не любил крови; и что часто мудрыми и горячими увещаниями он сдерживал склонность Августа в молодости к жестокости. Со стороны Сенеки было дурным настроением отказать ему в заслуженных похвалах по этому поводу и, злонамеренно истолковывая, назвать его мягкость слабостью, утверждая, что он был вял, а не человечен. Меценат был сильной головой: и если бы великодушное и благотворное сердце не удерживало его от крайних мер, у него было все необходимое, чтобы доводить их до самых ужасных последствий.
Дион считает его создателем первых теплых бань, построенных в Риме: и эта утонченность, неизвестная древним римлянам, очень подходит к изнеженности жизни Мецената. Другое, более достойное изобретение, которое тот же историк приписывает ему, – это сокращенные знаки, которые древние называли «notæ» и с помощью которых они писали так же быстро, как можно говорить; так что речи ораторов могли быть точно записаны по мере их произнесения. Большинство считает Тирона, вольноотпущенника Цицерона, изобретателем этого полезного и остроумного секрета. Возможно, Меценат или даже кто-то из его вольноотпущенников усовершенствовал то, что Тирон изобрел первым.
Меценат в своем завещании назначил Августа своим наследником и сделал его арбитром завещательных даров своим друзьям. Для Горация большая честь, что он был рекомендован императору в завещании такого знаменитого человека в следующих выражениях: «Помни о Горации, как обо мне самом». Великие господа в то время обращались с людьми литературы выдающихся заслуг как с друзьями. Они допускали с ними дружеский тон, как видно из поэзии Горация, и сами придерживались его в общении с ними.
Сам император не считал унижением для себя подобную фамильярность с Горацием, который, в самом деле, помимо поэтического таланта обладал всей тонкостью и деликатностью, необходимыми для общения с великими мира сего. Август шутил с ним в письмах почти как с равным. Он предлагал ему то, что мы назвали бы должностью секретаря его повелений, с правом присутствовать за его столом: и Гораций, чрезвычайно дороживший своей свободой, отказавшись, не навлек на себя неудовольствия императора; и тот писал ему некоторое время спустя: «Септимий расскажет вам, как я говорил с ним о вас. Ибо если вы были достаточно горды, чтобы пренебречь моей дружбой, это не значит, что я буду гордиться перед вами».
По поводу того, что Гораций не посвятил ему ни одного из своих поэтических произведений, он выразил ему вполне любезные жалобы и все в том же шутливо-фамильярном тоне: «Знайте, – говорил он, – что я сердит на вас за то, что вы не со мной беседуете в большинстве своих произведений. Боитесь ли вы, что потомству будет стыдно видеть вас в числе моих друзей?» И именно в ответ на этот упрек Гораций сочинил и посвятил ему свою первую эпистолу из второй книги.
Я счел эти подробности о Горации тем более уместными здесь, что у меня не будет больше случая говорить о нем. Он умер в том же году, что и Меценат, и, согласно наиболее обоснованному мнению, несколько раньше этого знаменитого друга, как он того и желал. Слова, касающиеся его в завещании Мецената, доказывают только, что завещание было составлено до смерти Горация и что завещатель не захотел утруждать себя его изменением. Гораций был сражен внезапной и столь сильной болезнью, что она не позволила ему составить завещание:
