ему, поскольку он был связан родством с Вителлием, и подозревали, что он ищет случая предать партию, которой лишь притворно служит. Действительно, поведение этого старика, одновременно робкого и честолюбивого, давало повод для подозрений. В начале восстания легионов страх заставил его бежать в Италию, но затем жажда почета и славы вернула его на пост по настоянию Корнелия Фуска, который не рассчитывал на его таланты, но справедливо полагал, что имя бывшего консула придает блеск зарождающейся партии.
Я уже описал характер Антония Прима. Он завоевал полное доверие войск решительными манерами и дерзостью, презиравшей осторожность. Когда в паннонской армии зачитывали письма Веспасиана, большинство офицеров взвешивали слова, выражались двусмысленно, лавировали между двумя партиями и готовили отговорки на любой случай. Заявление Прима было ясным и четким, и солдаты восхищались тем, что он не отделял своих интересов от их и готов был разделить с ними как неудачи, так и славу победы. Он всегда держался с таким достоинством, что, несмотря на скромный пост легата, приобрел авторитет выше, чем у бывших консулов. После него наиболее уважаемым был прокуратор Корнелий Фуск, который, не стесняясь в выражениях, кроваво поносил Вителлия и не оставил себе никакой надежды на спасение в случае провала предприятия.
Итак, трое названных мною вождей, как я уже сказал, собрались на совет вместе с другими командирами, чтобы обсудить план войны. Было два варианта: либо тщательно охранять перевалы Паннонских Альп до подхода ожидаемых войск с Востока, либо двинуться вперед, искать врага и оспаривать у него Италию.
Сторонники выжидания и затягивания дела указывали на силу и репутацию германских легионов, к которым Вителлий добавил еще лучшие части из Британии. Они доказывали, что их собственные силы не превосходят врага ни числом, ни даже храбростью; что их легионы, недавно разбитые, говорят, конечно, гордо, но побежденные всегда робки перед победителями. Напротив, сделав Альпы своим щитом, они дадут Муциану время прибыть с мощным подкреплением; а Веспасиан, оставаясь в тылу, имеет неисчерпаемые ресурсы – море, флоты, поддержку богатейших провинций империи, которые позволят ему удвоить силы и, так сказать, подготовиться ко второй войне. Одним словом, в мудрой медлительности было все выиграть и ничего не потерять.
Пылкий Антоний Прим не вынес совета, который казался ему продиктованным трусостью, и принялся доказывать, что быстрота и решительность выгодны для их оружия и губительны для Вителлия. Победа, говорил он, внушила нашим врагам не благородную уверенность, а изнеженную беспечность: их не держали в лагерях, не приучали к военным упражнениям. Бездельничая в италийских городах, они страшны лишь своим хозяевам; чем диче и грубее были их нравы прежде, тем жажнее они погрузились в неведомые им наслаждения. Цирки, театры, городские удовольствия изнежили их; болезни ослабили. Но если дать им время, военная практика вернет им силы, и они смогут получать подкрепления со всех сторон. Германия недалеко, Британия отделена лишь проливом, Галлия и Испания дадут им людей, коней, деньги; сама Италия и богатства Рима – огромные преимущества.
А если они захотят напасть на нас, у них есть два флота, и Иллирийское море открыто для них. Что тогда дадут нам горные перевалы? Что выиграем мы, откладывая войну из года в год? Где возьмем за это время деньги и продовольствие? Если считать солдат, а не легионы, силы на нашей стороне, к тому же у нас нет ни беспорядка, ни распущенности; даже позор поражения заставил нас быть бдительными и поддерживать дисциплину. Наша конница даже не была разбита в злополучный день при Бедриаке и, несмотря на поражение своих, покрыла себя славой, прорвав вражеские ряды. Если два конных отряда внесли смятение в армию Вителлия, то у нас их шестнадцать – и каких успехов можно ожидать от их мощного удара? Наши противники, забывшие военное ремесло, не выдержат даже первого натиска и, словно объятые грозовой тучей, будут мгновенно раздавлены – и люди, и кони. Если меня здесь не удержат, я сам исполню то, что советую. Вы же, кто считает нужным беречь себя, оставайтесь с легионами на месте. Мне нужно лишь несколько когорт без обременительных обозов. Скоро вы узнаете, что перевалы в Италию открыты, а удача Вителлия поколеблена. Вам будет приятно последовать за мной и идти по следам победителя, проложившего вам путь.
Пока Прим говорил так, огонь сверкал в его глазах, и он возвышал голос, чтобы быть услышанным даже вдали. Ибо центурионы и несколько солдат уже вошли в место совета. Речь, столь полная пыла и отваги, произвела свое действие. Даже те, кто кичился благоразумием и осмотрительностью, дали увлечь себя. Что же касается толпы, охваченной своего рода восторгом, она восхваляла одного лишь Прима; она смотрела на него с восхищением, как на единственного мужественного человека, единственного достойного военачальника; других же она обвиняла в трусости и считала заслуживающими лишь презрения.
Решение перенести войну в Италию было принято, и Апонию Сатурнину написали, чтобы он поспешил прибыть с легионами из Мезии. Опасаясь, что провинции, лишенные войск, окажутся беззащитными перед набегами варварских племен, римские военачальники уговорили сопровождать их в походе князей сарматов-язигов, чтобы их народы, оставшиеся без вождей, не смогли предпринять ничего враждебного. Эти варварские князья предлагали привести с собой конные отряды, ибо этот народ сражался только верхом. Но им не доверяли настолько, чтобы принять их предложение, и предпочли взять их самих, без свиты, скорее как заложников, чем как союзников. Напротив, охотно приняли помощь, приведенную Сидоном и Италиком, королями свевов. Они доказали свою неизменную верность, и их народ считался более способным к преданности.
Опасения также вызывала Реция, где прокуратор Порций Септимий был ревностным и неподкупным сторонником Вителлия. Против него выставили Секстилия Феликса, которому поручили охранять берег Инна с полком кавалерии, восемью когортами и ополчением, набранным в Норике. Благодаря этой предосторожности в этих краях царило спокойствие, пока судьба двух партий решалась в Италии.
Антоний Прим сдержал слово и проявил в действии ту же отвагу, что и в совете. Он поспешно собрал небольшой отряд из конницы и пехоты, с которым немедленно выступил, и взял себе в спутники человека, очень на него похожего – храброго воина, но человека с весьма сомнительной честностью. Звали этого офицера Аррий Вар. Он отличился под командованием Корбулона в армянских войнах, но ходили слухи, что желание продвинуться побудило его тайно и клеветнически очернять своего командира перед Нероном, и что именно этой низкой практике он был обязан званием первого центуриона легиона. Счастливое начало карьеры, как он сам считал, но в итоге приведшее его к погибели. Тогда же он был на подъеме и разделил с Антонием Примом славу первых успехов партии Веспасиана в Италии.
Они начали с захвата Аквилеи, а затем, продвигаясь дальше, были приняты один за другим в городах Опитергий [1], Альтин [2], Падуя и Атесте [3]. В последнем они узнали, что три когорты и кавалерийский полк занимают для Вителлия место, называемое тогда Форум Аллиени (ныне, как полагают, Феррара), где был наведен мост через По, но в остальном войска несли службу небрежно. Случай представился благоприятным для атаки. Прим и Вар застали их на рассвете врасплох и, обнаружив большинство безоружными, легко привели в замешательство. Они приказали щадить кровь, убивая лишь тех, кто оказывал упорное сопротивление, а остальных устрашением принуждали перейти на их сторону. Некоторые действительно сразу сдались; большинство же, разрушив мост, остановило преследование победителей.
Этот удачный дебют укрепил авторитет Прима, чьи силы в то же время значительно возросли за счет присоединения двух легионов, прибывших из Паннонии в Падую. Он также пожелал почтить дело, которое защищал, восстановив во всех захваченных городах изображения Гальбы – правителя, как мы видели, неспособного, но чье имя стало предметом почитания в сравнении с Отоном и Вителлием.
Затем началось обсуждение, где устроить главный
