этой предполагаемой глобальной истории геноцида. В «Части III: Современные времена» он написал следующие пронумерованные главы: (1) Геноцид немцев против коренных африканцев; (3) Бельгийское Конго[35]; (11) Гереро[36]; (13) Готтентоты[37]; (16) Геноцид против американских индейцев; (25) Латинская Америка; (26) Геноцид против ацтеков; (27) Юкатан[38]; (28) Геноцид против инков; (29) Геноцид против маори Новой Зеландии; (38) Тасманийцев[39]; (40) племен Юго-Западной Африки; и, наконец, (41) коренных жителей Австралии[40]. И он тщательно проанализировал способы геноцида в ситуациях, когда европейские колонисты, как правило,
уступали по численности коренному населению. «Здесь необходимо уточнить, что подвергающиеся геноциду группы могут представлять собой большинство, контролируемое могущественным меньшинством,
как в случае с колониальными обществами. Если большинство не может быть подавлено правящим меньшинством и рассматривается как угроза власти меньшинства, то иногда это приводит к геноциду (например, американские индейцы)»[41].
Но Лемкин не просто писал о геноциде в колониальном контексте; он определил это понятие как внутренне колониальное. На первой странице соответствующей главы своей книги «Господство оси в оккупированной Европе» он писал: «Геноцид имеет две фазы: первая – уничтожение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это навязывание, в свою очередь, может быть осуществлено по отношению к угнетенному населению, которому разрешено остаться, или только на территории, после удаления населения и колонизации территории собственными гражданами угнетателя»[42].
Хотя то, что Лемкин связал геноцид и колониализм, может удивить тех, кто считает, что его неологизм был создан по образцу Холокоста европейского еврейства, исследование развития его мысли показывает, что эта концепция является кульминацией давней традиции европейской правовой и политической критики колонизации и империи[43]. Действительно, новая дисциплина «Исследование геноцида» является продолжением давних европейских дебатов о моральности и законности оккупации и господства над другими народами. Как пишет Эндрю Фицморис в этой книге, европейские богословы, философы и юристы обсуждали моральность и законность оккупации со времен испанского завоевания Америки в XVI веке. Эти испанские интеллектуалы, в частности Бартоломе де Лас Касас и Франсиско де Витория, основывали свои аргументы на естественном праве, которое наделяло коренные народы правами. Гуго Гроций, Самуэль фон Пуфендорф, Эмерик де Ваттель и Кристиан фон Вольф продолжили эту линию критики. В XIX и XX веках она по-разному воплощалась гуманитариями, которые осуждали жестокое обращение колониальных властей и поселенцев с «коренными народами»[44].
Юристы XX века, защищавшие права коренных народов, такие как Чарльз Соломон и Гастон Жезе, тщательно изучали труды Витории при формировании своих взглядов. Как и Лемкин, который, вероятно, был знаком с Жезом в 1920-х годах. Но Лас Касас был его героем: его «имя живет в веках как имя одного из самых достойных восхищения и мужественных крестоносцев за человечество, которых когда-либо знал мир»[45]. Лемкин явно присвоил точку зрения Лас Касаса в своем исследовании «Испанский колониальный геноцид» (Spanish Colonial Genocide). Свою книгу о правлении нацистской империи в оккупированной Европе он назвал «Ось» (Axis Rule in Occupied Europe), чтобы вписать ее в традицию критики жестоких завоеваний. Геноцид для Лемкина был особой формой иностранного завоевания и оккупации. Он обязательно носил имперский и колониальный характер. В частности, геноцид был направлен на то, чтобы навсегда изменить демографический баланс в пользу оккупанта. В связи с нацистским примером он писал, что «в этом отношении геноцид – это новая техника оккупации, направленная на завоевание мира, даже если сама война проиграна»[46]. Любые сомнения в том, что корни концепции геноцида лежат в 500-летней традиции естественно-правовой критики империализма, а не в реакции Лемкина на геноцид армян или Холокост, могут быть развеяны его собственными словами:
История геноцида дает примеры пробуждения гуманитарных чувств, которые постепенно кристаллизовались в формулах международного права. Пробуждение мировой совести можно отнести к тем временам, когда мировое сообщество заняло активную позицию по защите человеческих групп от вымирания. Бартоломе де Лас Касас, Витория, гуманитарные интервенции – все это звенья одной цепи, ведущей к провозглашению геноцида международным преступлением со стороны ООН[47].
Антиколониализм и антиимпериализм?
Хотя сам Лемкин придерживался либеральных взглядов, он не разделял апологетику империи либералами вроде Алексиса де Токвиля, которые горячо одобряли насильственное завоевание Алжира Францией[48]. Лемкин был потрясен удручающими данными о страданиях угнетенных от рук оккупантов, так же как постлиберал Жан-Поль Сартр был возмущен французскими репрессиями в алжирском городе Сетиф и бомбардировками и обстрелами мусульманского гражданского населения поблизости, в результате которых в 1945 году погибли, возможно, многие тысячи арабов[49]. Действительно, Лемкин разделял с такими постлиберальными антиимпериалистами представление о непринудительном взаимодействии человеческих групп. Когда Эме Сезер в своем знаменитом обличении колониализма говорил о невозможности подлинного соединения «разных миров»[50], он, как и Лемкин, несомненно поддержал бы концепцию «срединной земли» (middle ground) Ричарда Уайта, в которой речь идет о пространствах, где народы, торгуя и ведя переговоры, создавали формы взаимной адаптации, выходящие за рамки упрощенной дихотомии «господство – подчинение»[51]. Опираясь на теорию культурных изменений Бронислава Малиновского, Лемкин выступал за то, что он называл «культурной диффузией» через внутрикультурный обмен. Она включала в себя:
Постепенные изменения, происходящие посредством непрерывной и медленной адаптации культуры к новым ситуациям. Новые ситуации возникают в результате физических изменений, творческих энергий внутри культуры и влияния извне. Если их нет, культура становится статичной; если они появляются, но не сопровождаются адаптацией всего культурного паттерна, культура становится менее интегрированной. В любом случае она становится слабее и может полностью распасться под воздействием сильных внешних влияний. Подъем и упадок цивилизаций объясняются на этой общей основе[52].
Но если Сезер считал, что «никто не колонизирует безвинно», то Лемкин, как и Лас Касас, не выступал против колонизации или империи как таковой[53]. Империи, управляемые гуманно, способствуют прогрессу человечества посредством «диффузии», полагал он. Как и Малиновский, Лемкин считал, что культурные изменения происходят под влиянием экзогенных факторов, когда более слабые общества перенимают институты более эффективных обществ или поглощаются ими, поскольку те лучше удовлетворяют основные потребности. «Диффузия происходит постепенно и относительно спонтанно, – писал Лемкин, – хотя она может привести к окончательному распаду слабой культуры»[54]. Он не стал бы возражать против финикийской колонизации западного Средиземноморья, где «сближение и использование коренного населения» и плодотворное культурное взаимодействие привели к его ассимиляции в течение двух поколений[55]. Империя, которая способствовала диффузии, управлялась «косвенным правлением», утверждал Малиновский, потому что она якобы способствовала
