Юрий Ключников - На великом историческом перепутье

Из письма Е.Н. Доленга-Грабовской* Н.В. Устрялову. Берлин, 12 июня 1922 г.

______________

* Е.Н. Доленга-Грабовская — жена Ю.В. Ключникова.

(…) Юрину книгу: "На великом историческом перепутье" (кстати сказать, в заголовке книги надпись: "Посвящаю эту книгу дорогому другу Николаю Васильевичу Устрялову") мы Вам послали уже два раза на случай пропажи, и верно Вы если не тот, то другой экземпляр получите.

Из дневника Н.В.Устрялова. 28 июля 1922 г.

Прочел книжку Ключникова "На великом историческом перепутье". Хотя она и посвящена мне, но всю ее концепцию я ощущаю, как нечто глубоко мне чуждое, несоизмеримо далекое. Больше того: книга эта просто представляется мне неудачной, неинтересной. Основная схема ее, до уродливости искусственная и натянутая, в то же время идейно убога. "Мораль, право, политика — мировой консерватизм, мировой либерализм, мировая революция — Германия Вильгельма, Америка Вильсона, Россия Ленина". Философские рассуждения о морали, праве и политике совершенно кустарны, — даже трудно поверить, что они принадлежат человеку, прошедшему философскую школу. Нигде не дано научного определения морали, термин этот берется в обывательском, да и то каком-то извращенном смысле. Полный произвол царит в операции сочетания Морали с Вильгельмом, Права с Вильсоном (это еще немножко лучше) и Политики с Лениным. Отмечать отдельные натянутости — значило бы перебрать чуть ли не все страницы книги.

Две главы, посвященные "России и Ленину", помимо общих возражений, вызывают и специальные. Особенно поверхностен и, признаться неприятен «очерк» истории русских царей на трех страничках, отдающий уже вовсе бешеным тоном демагогических макулатурных брошюрок. Выдержан банальный интеллигентский стиль в очерке истории русской общественной мысли, при чем миросозерцание К. Леонтьева названо "махровым обскурантизмом". Недурна, правда, характеристика Ленина ("Ленин равняется Марксу, помноженному на Бакунина, плюс Пестель"), но она затем превращена в безоговорочный панегирик и абсолютную апологию большевизма в его теории и практике. Тем самым «сменовехизм» превращается в определенное идейное «обращение», совершенно утрачивает самостоятельный облик, становится простым эхом коммунизма. Печальная картина!..

Эта книжка, не скрою, приводит меня в настроение ультраминорное. И вчера, и вот сегодня положительно ощущается камень на душе. Словно сам написал эту злосчастную книжку!..

Можно ли молчать дальше и делать вид, что все благополучно в сменовеховском королевстве? Не следует ли открыто высказаться по поводу идеологической пропасти, нас разделяющей? Наиболее чуткие люди противоположного берега (напр. Струве) ведь уже явственно ее почувствовали и отметили. Целесообразно ли замалчивать ее и не падет ли тогда ответственность за ключниковские откровения на весь сменовехизм и на меня, как тоже ведь сменовеховца?…

С другой стороны так не хочется демонстрировать наши разногласия, которые вовне не замедлят представить, как «раскол»… Но ведь если я готов «примириться» с самими большевиками, то с их поздними друзьями типа Ключникова — тем более!

Из письма Ю.Н. Потехина Н.В. Устрялову. Москва. 23 февраля 1923 г.

К сожалению издать Ваши статьи мне не удалось — последовательно отказали Ладыжников, О. Кирхнер и «Москва», о чем я Вам и писал из Риги. Причиной отказа послужил полный неуспех издания "Великого Исторического Перепутья" — Ю.В. Ключникова.

Из письма Н.В. Устрялова Ю.Н. Потехину. Харбин. 3 апреля 1923 г.

"Накануне" идеологически абсолютно неинтересный и бескрылый орган. Весьма слабовато и ключниковское «Перепутье».

Из дневника Н.В. Устрялова. Харбин. 24 августа 1925 г.

Ключников рассказывал, что и первый, пражский сборник готовился в обстановке достаточно неприглядной. Потехин, которому было поручено «препарировать» для сборника мою статью, состряпал будто бы нечто настолько неудачное, что Ключникову самому пришлось всю эту работу проделывать снова. Чахотина нужно было долго уговаривать, убеждать написать статью. Он упирался, торговался за фразы, написал коряво и жалел, что втравился в это предприятие. Бобрищев-Пушкин, если угодно, милый человек, но неврастеник, человек "с зайчиками в мозгах" и спутник вообще весьма ненадежный. Лукьянов, прежде в письмах ко мне столь восхвалявшийся, теперь аттестовывается, как мелкий человек, любитель пожить и выпить, очень скоро после "Смены Вех" клюнувший на удочку заграничной большевистской агентуры.

Словом, компания, наводящая на грустные размышления.

(…)

"Смена Вех" — парижский журнал — издавалась, оказывается, уже под непосредственным контролем большевиков, чувствовавших себя хозяевами журнала.

Большевики давили слева. Усиливаясь, становились все более надменными. Сменовеховский лимон выжимался довольно быстрым темпом.

Сначала к «движению» присматривались, считались с ним Маклаков даже писал Ключникову; интереснейшее письмо без имени автора, с ответом адресата было напечатано в одном из первых номеров журнала. Перспективы были благоприятны. И скоро все пошло прахом…

Да, слабые люди. (…)