по себе был крайне ничтожен, неспособен удержаться у власти даже в удаче, не то что в беде, обрушившейся на него со всех сторон. Сабину не следовало оставлять всю славу Приму и Вару: заслуга окончания войны досталась бы тому, кто склонил бы город на сторону Веспасиана. Сабину подобало бы принять империю как бы на хранение, чтобы передать ее брату, а Веспасиану следовало бы чтить Сабина выше всех и никого не ставить перед ним.
Сабин холодно воспринял эти увещевания, что заставило некоторых заподозрить в нем зависть к возвышению брата. Действительно, до того как Веспасиан стал императором, Сабин превосходил его и в богатстве, и в влиянии, а поскольку никто не любит терять свое положение, опасались, что между братьями скрывается разлад под маской дружбы и единства. Но справедливее (и, возможно, ближе к истине) считать, что Сабин, человек мягкого нрава, избегал кровопролития и, надеясь добиться от Виттеллия добровольного отречения, предпочел мирный путь. Он несколько раз встречался с ним наедине, и наконец дело было решено в храме Аполлона: Виттелий получал пенсию в сто миллионов сестерциев [16], содержание своего дома и право спокойно прожить остаток дней на прекрасном побережье Кампании. Свидетелями и поручителями соглашения выступили знатные консуляры Клувий Руф и Силий Италик, а множество зрителей издали наблюдали за выражением их лиц. На лице Виттеллия читалось низость; Сабин не выглядел надменным, скорее тронутым состраданием.
Все было бы улажено, если бы окружение Виттеллия оказалось столь же сговорчивым, как он сам. Но они сопротивлялись соглашению, напоминая ему о позоре, опасности и ненадежности условий, зависящих от каприза победителя. «Веспасиан, – говорили они, – не вынесет вида Виттеллия, низведенного до частного лица. Ваши сторонники, даже побежденные, не стерпят такого унижения, а жалость к вашей судьбе привлечет новые опасности. Вы, правда, в таком возрасте, когда перемены счастья могли отвратить вас от величия и заставить желать покоя. Но что будет с вашим сыном Германиком? Какое место он займет в государстве? И можете ли вы быть уверены в спокойной жизни, которую вам обещают? Как только Веспасиан захватит власть, ни он, ни его друзья, ни его армия не почувствуют себя в безопасности, пока существует соперничающий дом. Фабий Валент, пленник в цепях, был им в тягость, и они сочли нужным от него избавиться – что уж говорить о Приме, Варе и Муциане, чести партии, которые не видят иного исхода для Виттеллия, кроме смерти! Цезарь не оставил жизни Помпею, Август – Антонию. Разве Веспасиан, бывший клиентом вашего отца Виттеллия, когда тот был коллегой Клавдия, проявит больше благородства? О нет! Вспомните об отце, трижды консуле и цензоре, о почестях, которыми осыпан ваш дом, и найдите в отчаянии хоть немного мужества. Солдаты преданы вам, народ пылает рвением. В конце концов, худшее, что может с нами случиться, – это та участь, на которую мы сами себя обрекаем. Побежденные, мы умрем; сдавшись на милость врага, мы тоже умрем. Единственный выбор – между славой и позором неминуемой смерти».
Виттелий оставался глух к благородным советам. Он был сломлен несчастьем, а тревога за семью окончательно подавила его: он боялся, что упорное сопротивление разозлит победителей против его жены и детей. У него была также мать, достойная уважения за возраст и добродетель, но она умерла незадолго до крушения своего дома, избежав таким образом его позора. Ее смерть принесла ей лишь слезы и добрую славу – и ничего более от возвышения сына.
По словам Светония [17], многие подозревали, что ее кончина не была естественной. Некоторые утверждали, что сын велел лишить ее пищи во время болезни, поверив предсказанию некой женщины из страны кафтов, сулившей ему долгое и счастливое правление, если он переживет мать. Другие рассказывали, что сама Секстилия, устав от жизни и страшась бед, грозивших ее дому, без труда выпросила у Виттеллия разрешение ускорить свою смерть ядом. Разноречивость этих свидетельств ослабляет их достоверность, а молчание Тацита усиливает сомнения. На совести Виттеллия и так достаточно преступлений, чтобы приписывать ему еще и матереубийство – совершённое или допущенное.
18 декабря этот несчастный принц [примечание: имеется в виду Вителлий], узнав, что войска Нарнии [примечание: гарнизон Рима, верный Вителлию] покинули его, будучи вынуждены принести присягу его врагу, вышел из дворца в траурном одеянии, в окружении своей скорбящей и подавленной свиты. На маленьких носилках несли его малолетнего сына. Всё напоминало похоронную процессию. Народ приветствовал его льстивыми возгласами, чьё время уже прошло: солдаты шли за ним в гневном и угрожающем молчании.
Нужно было не иметь ни чувств, ни сердца, чтобы не тронуться этим зрелищем и не проникнуться состраданием к судьбе римского императора, ещё недавно владыки вселенной, который через огромную толпу направлялся на форум своей столицы, чтобы совершить торжественное отречение от верховной власти. Никогда ещё ничего подобного не видели и не слышали. Диктатор Цезарь, а затем Калигула, пали жертвами заговоров. Бегство Нерона скрыла ночная тьма, а его смерть была увидена лишь немногими свидетелями в безвестной деревне. Гальба и Пизон были убиты как в бою. Здесь же Вителлий, среди своего народа, окружённый солдатами, на глазах у женщин, которых привлекло любопытство к невиданному событию, с печалью отрекался от империи.
Он зачитал акт отречения, в котором кратко и со множеством слёз объявил, что ради мира и спасения республики слагает с себя верховную власть, и просил слушающих сохранить о нём память и пощадить его брата, жену и малолетних детей. В то же время, взяв на руки сына, он представлял и поручал его то отдельным знатным лицам, то всему народу в целом. Наконец, рыдания прервали его речь; он снял с себя меч, словно отказываясь от права жизни и смерти, и хотел передать его консулу Цецилию Симплексу, которого держал при себе. Консул отказался принять его; всё собрание единодушно воспротивилось этому, так что Вителлий, обманутый в своих ожиданиях, направился к храму Конкордии, чтобы сложить там знаки верховного командования, а оттуда отправиться в дом своего брата.
Крики возобновились с новой силой: люди преграждали ему путь, не позволяя удалиться в частный дом, уговаривали вернуться во дворец, закрывали все другие дороги, оставляя свободной лишь Священную улицу. Вителлий, растерянный и не в силах более исполнить своё решение, уступил воле толпы и позволил отвести себя обратно во дворец.
Ещё до церемонии отречения уже распространился слух, что Вителлий отказывается от власти, и Сабин [примечание: брат Веспасиана] написал трибунам германских когорт, приказывая им сдерживать своих солдат. В революции каждый спешит первым приветствовать восходящую удачу. Так, знатнейшие сенаторы, множество римских всадников, офицеры и солдаты городских когорт, караульные – все поспешили собраться вокруг Сабина. Там все были поражены, узнав, что дело ещё не закончено, что народ волнуется в пользу Вителлия, а разгневанные солдаты грозят расправой. Отступать было уже поздно; и те, кто уже образовал вокруг Сабина нечто вроде двора, понимая, что в случае разъединения станут лёгкой добычей солдат Вителлия, превратили личный страх в партийный пыл и убеждали префекта города [примечание: Сабина] действовать решительно.
Но, как часто бывает в подобных случаях, все охотно давали советы, немногие же соглашались делить опасность. Сабин выступил с малым сопровождением и вскоре увидел перед собой крупный отряд вражеских солдат. Завязался бой; Сабин, потерпев неудачу, не нашёл ничего лучше, чем отступить на Капитолий, оставив часть своих людей на площади. Вместе с ним заперлись, помимо его солдат, несколько сенаторов и римских всадников. Но Тацит замечает, что ему трудно назвать имена, поскольку многие, после полной победы Веспасиана, ложно приписывали себе участие в этих событиях. Были и женщины, достаточно смелые, чтобы укрыться в крепости, которой предстояло выдержать осаду. Они последовали за своими родственниками или мужьями; исключение составила лишь Верулана Грацилла, чьей единственной страстью была война, без всяких иных интересов.
Люди Вителлия, храбрые перед лицом опасности, но недисциплинированные и не привыкшие к тяготам, несли
