с потомками Посейдона[560]. Согласно мифологической традиции, Евмолп был сыном последнего и, призванный в Элевсин, возглавил элевсинцев в войне с афинянами, которыми руководил царь Эрехтей. В решающем столкновении Эрехтей убил Евмолпа, однако и сам пал в том бою, пораженный трезубцем Посейдона[561].
Сюжет, как видим, в общих чертах похож на тот, что представлен в «Тимее» и «Критии»; это становится тем более очевидным, что среди царей, воевавших против атлантов, Платон называет в том числе и Эрехтея. Но если в «Менеске-не» Платон делает акцент на победах афинян, которые еще не были в должной мере воспеты поэтами (то есть на греко-персидских войнах), теперь, опираясь на теорию о периодических катастрофах, он получает возможность описать такие деяния афинян, к которым до него не обращались ни поэты, ни историки: «согражданам» Платона предстояло отразить варварскую угрозу с запада, которая по своим масштабам намного превосходила восточную. Поэтому для создания Атлантиды Платону и потребовались соответствующие пространства, которые он мог найти только в океане (Атлантическом море). Этот замысел Платона прекрасно понял Прокл, объясняющий, почему тому понадобилось писать о войне с атлантами, «пришедшими из-за границ обитаемой земли», которые угрожали «уничтожить все до основания». В отличие от персов, объясняет Прокл, атланты наступают с запада, и таким образом Платон показывает своему читателю, как государство афинян, «словно бы действуя из центральной точки, пресекает беспорядок варварства и в той и в другой части света»[562].
У Геродота Платон находит сведения, которые, с одной стороны, подтверждают его теорию о массовой гибели людей, а с другой — дают уникальную возможность изобразить перед своим читателем мир до потопа. Эта информация касалась непрерывности египетской истории, а также неких четырех катаклизмов, которые Египет пережил, ничуть не пострадав. Таким образом, в распоряжении у Платона оказалось все необходимое для создания своей версии древнейшей истории Афин: 1) ему было известно (как минимум, из труда того же Геродота, а также из стихов самого Солона), что Солон посетил Египет; 2) прекрасным предлогом для дружественного расположения и особого внимания египтян к афинянскому мудрецу стал факт поклонения одной и той же (согласно версии Геродота) богине — Афине-Нейт; 3) описанная Геродом встреча Гекатея с фиванскими священниками давала Платону пример того, по каким лекалам ему следует изобразить начало беседы Солона с саисскими жрецами; 4) у Геродота, вероятно, Платон также позаимствовал название «Атлантическое море», от которого образовал как название острова, выступившего антагонистом «Афин», так и имя первого царя, правившего на нем.
В завершающей части сказания (которая, по всей видимости, изначально предполагалась), Платон хотел изложить события придуманной им войны, но все, что он намеревался сказать об этом конфликте и о его исходе, он уже сказал ранее. Платону не было никакого смысла придумывать какие-то сражения и соревноваться в этом с Геродотом и Фукидидом: не будем забывать, что его диалоги представляли собой совершенно иной жанр, нежели историческая проза, и не предполагали пространного описания произошедших событий.
Платон прерывает работу над «Критием», вероятно, надеясь вернуться к ней позднее, когда для этого появится соответствующий повод. Но такового, видимо, так и не появилось…
НАЙТИ АТЛАНТИДУ
Все мы — в душе атлантофилы[563].
Допустим
Так, значит, нет никакой вероятности того, что Атлантида представляет собой нечто большее, чем просто философско-историческую (историко-философскую) сказку или квазиисторическую фикцию? Еще в начале ХХ в. В. Я. Брюсов довольно точно определил основную проблему Атлантиды: «Есть, однако, одна общая черта между всеми рассмотренными нами сочинениями, в том числе теософскими и чисто научными: все они (кроме выделенной нами книги Лео Фробениуса) исходят из литературного предания. Историки, археологи, антропологи, естествоиспытатели, философы, мистики и публицисты в литературах всего мира в течение многих веков на все лады комбинировали скудные сведения, содержащиеся в двух диалогах Платона, и те немногие намеки, которые можно извлечь по вопросу об Атлантиде, из других писателей. Можно утверждать, что все, какие только мыслимы, выводы из этих данных уже сделаны: вряд ли возможно извлечь что-либо новое из этого заколдованного круга. Чтобы решение вопроса подвинулось вперед, необходимы были новые факты»[564]. Но Брюсов писал в те годы, когда факт существования Атлантиды считался если не доказанным, то несомненным. Поэтому ценность информации, содержавшейся в платоновских диалогах, казалась неизмеримо меньшей по сравнению со значением тех находок, которые, как предполагалось, будут сделаны исследовательскими экспедициями в самом недалеком будущем. Однако, несмотря на все затраченные усилия, за прошедшее столетие не было обнаружено ни одного артефакта (за исключением огромного количества «необъяснимых»), который можно было бы без колебаний связать с платоновским рассказом. Множатся теории, версии, предположения — и ничего более. Но как говорится, отсутствие результата — это тоже результат.
По сути, сегодня сторонники историчности Атлантиды имеют в своем активе намного меньше того, чем они располагали в начале ХХ в.: у них нет той надежды на скорое решение загадки Платона, которая переполняла современников Брюсова. При полном отсутствии новых фактов остаются только «Тимей» и «Критий», снова и снова порождающие желание обнаружить таинственный остров «на кончике пера», дешифруя неясно высказанные платоновские ремарки или скрытые аллюзии…
Попробуем пойти другим путем. Хотя «Тимей» и «Критий» — источник ненадежный по самой своей природе, предположим, тем не менее, что Атлантида — это не плод фантазии великого философа, и как данность примем факт существования в этих двух его диалогах исторического зерна. Итак, будем считать, что у платоновской истории была реальная фактологическая основа: Солон действительно встречался с египетскими священниками, после чего сделал «отчет» или какие-то заметки о произошедшей беседе, а вернувшись на родину, начал писать аллегорическо-политическую поэму. Прежде всего отметим, что любая аутентичная информация, которую гипотетически могли содержать сделанные Солоном записи, неизбежно должна была подвергаться неоднократному переосмыслению еще до того, как жрецы познакомили с ней афинского законодателя. Свидетельство о событии, произошедшем в отдаленную эпоху, могло впоследствии переписываться, и при этом позднейшие копировальщики очевидно не всегда понимали реалии оригинального документа, поскольку в нем речь шла о странах и племенах, возможно, им неизвестных, одни из которых были уничтожены завоевателями, другие изменили названия и потому как бы сошли с исторической сцены. То же самое можно сказать и о географических названиях: некоторые из них также могли измениться за прошедшие столетия. В общем, вероятность того, что саисские священники, сами того не желая, рассказали греческому гостю какую-то небылицу, имеющую весьма отдаленное отношение к действительно произошедшему, очень велика.
Когда размеры не имеют значения
