защищать своего протеже оружием, но когда ему ясно дали понять, что, с одной стороны, он получит вознаграждение за выдачу Аникета, а с другой – войну, если будет упорствовать в его защите, его верность (всегда шаткая у варваров) поколебалась, и он без особых угрызений согласился продать за условленную сумму и самого предводителя, и его сторонников. Так была подавлена война в Понте, едва успев начаться.
Не то произошло с войной батавов, о которой мне теперь предстоит рассказать. Этот народ, некогда часть племени хаттов в Германии и изгнанный из своей страны внутренними распрями, сохранил всю гордость своего происхождения на новом месте поселения – острове, образованном правым рукавом Рейна, Вагалом и морем. С тех древних времен облик этих мест изменился, но, как я отмечал в другом месте, Батавия [или Бетуве] до сих пор сохраняет их имя. Союзники, а не подданные римлян, они не позволили подавить себя столь неравной дружбой. Свободные от всякой дани, они поставляли империи только солдат, чья доблесть не раз проявлялась в войнах с германцами. Они также стяжали славу в Британии, и мне уже не раз приходилось упоминать о восьми батавских когортах, которые, будучи приданы в качестве вспомогательных войск к четырнадцатому легиону, стали его соперниками и врагами. В их стране процветала конница, привыкшая благодаря постоянным упражнениям переплывать Рейн, не бросая ни коней, ни оружия и не нарушая строя.
Среди этого народа в то время особенно выделялся Клавдий Цивилис, превосходивший всех знатностью происхождения (он был царского рода), личной храбростью, хитроумием, изобретательностью и богатством выдумки. Его имя мало известно у нас, но он заслуживает такой же славы, как и многие знаменитые воины истории.
У него не было причин любить римлян. Его брат Юлий Павел был ложно обвинен в измене и казнен по приказу Фонтея Капитона, командовавшего Нижней Германией до Вителлия. Я уже говорил, что сам Цивилис едва не разделил его участь, и обида за смерть брата, а также за собственную опасность побудили его воспользоваться гражданской войной для мести. Но он был слишком умен, чтобы действовать открыто и предупредить римлян явным мятежом, заставив их считать и обращаться с ним как с врагом. Он избрал себе образцами Сертория и Ганнибала и, стремясь подражать им в хитрости, как и во внешности (как и они, он был одноглазым), решил действовать скрытно и не раскрывать своих карт. Поэтому он притворился, будто поддерживает дело Веспасиана, и имел для этого весьма правдоподобный предлог, вполне способный придать его действиям видимость искренности. Антоний Прим писал ему, чтобы он задержал отправку подкреплений, затребованных Вителлием, и отвлек легионы, охранявшие Рейн, видимостью волнений в Германии. Гордеоний Флакк, командовавший там, давал ему такие же советы – как из симпатии к партии Веспасиана, так и из любви к республике, которая могла погибнуть, если бы новые толпы войск хлынули в Италию и возобновили там войну.
Цивилис, видя, что может прикрыть свой замысел восстания видимой покорностью тайным приказам римских военачальников, немедленно приступил к делу. Он нашел батавов уже готовыми к мятежу из-за особых обстоятельств. Вителлий приказал провести среди них набор в армию, и эта повинность, сама по себе тяжкая, стала совершенно невыносимой из-за тиранических методов вербовщиков. Жадные и корыстные, они забирали стариков и немощных, чтобы вымогать у них деньги за освобождение от службы. Еще более гнусной была их практика уводить малолетних детей, не достигших призывного возраста.
Весь народ возмутился, и эмиссары Цивилиса, подстрекавшие к мятежу, без труда убедили батавов записаться в его войско. Сам Цивилис, под предлогом большого пира, собрал в священной роще знатнейших представителей знати и самых отважных и пылких из простонародья. Когда он увидел, что те разгорячены вином и угощением, то открыл им свои замыслы.
Он начал с напоминания о былой славе их народа, а затем указал, как эта слава была унижена и опозорена теми оскорблениями, которые они терпят, будучи обращены не в союзников, а в рабов. Он добавил, что никогда еще не представлялось такого удобного случая вернуть свободу.
«Римляне ослаблены междоусобицами, – сказал он. – В их лагерях на Рейне остались лишь старики, а добыча столь же богата, сколь и легкодоступна. Осмельтесь лишь поднять глаза и не бойтесь пустых теней легионов, лишенных силы. У нас мощная конница и пехота, мы можем рассчитывать на поддержку германцев – наших соседей и братьев. Даже сами римляне не слишком разгневаются на войну, которую мы начнем. Если успех окажется сомнительным, мы оправдаемся перед Веспасианом – победа сама служит себе оправданием».
Эта речь была встречена громкими одобрениями, и Цивилис заставил их принести клятву по самому торжественному и страшному обряду у этих варварских народов. Он также склонил к восстанию канинефатов, которые, будучи одного происхождения с батавами и живя на том же острове, не уступали им в доблести, а превосходили лишь числом. Точно так же он действовал среди восьми батавских когорт, о которых я уже не раз упоминал и которые, как я говорил, были отправлены Вителлием в Германию и теперь находились в Могонциаке [Майнце].
Канинефаты первыми перешли к действиям. Пока Цивилис и батавы еще скрывали свои намерения, они выбрали себе вождя, знатного происхождения, пользовавшегося у варваров уважением за свою грубую отвагу. Его звали Бринно, и он был сыном человека, который не раз нападал на римлян и безнаказанно насмехался над призраком войны, которым Калигула пытался устрашить Германию. Имя семьи, враждебной Риму, пришлось по душе канинефатам. Бринно был возведен на щит, поднят на плечах воинов и торжественно провозглашен вождем войны.
Немедленно, поддержанный фризами, перешедшими к нему с другого берега Рейна, он начал с нападения на лагерь, расположенный на острове батавов и занятый двумя когортами, которые вовсе не ожидали столь внезапного нападения. Они были изрублены или обращены в бегство, а множество римских маркитантов и торговцев, беззаботно бродивших по стране, которую считали дружественной, оказались захвачены врасплох внезапной войной и попали в руки победителей.
Несколько крепостей и фортов постигла бы та же участь, если бы префекты когорт не предпочли сжечь их, поскольку не могли удержать. Они сосредоточили все свои войска в верхней части острова, образовав небольшую армию, но слишком слабую, чтобы внушить страх мятежникам, ибо это были новобранцы, скорее обремененные своим оружием, чем умевшие с ним обращаться, и плохая замена старым солдатам, которых Вителлий увел в Италию.
Кроме сухопутных войск, у римлян был еще флот из двадцати четырех кораблей, который они постарались собрать и который встал на якорь неподалеку.
Цивилис сначала попытался действовать хитростью. Притворяясь по-прежнему другом римлян, он осудил префектов за оставление крепостей, убеждая их вернуться на зимние квартиры и положиться на него в деле подавления горстки мятежников силами его когорты. Его замысел состоял в том, чтобы разгромить разрозненные отряды поодиночке. Но римские офицеры раскусили обман, тем более что со всех сторон поступали сведения, не оставлявшие сомнений в том, что истинный вождь восстания – Цивилис, а Бринно лишь прикрывает его своим именем. Германцы, увлеченные войной, не смогли хранить тайну, которая доставляла им слишком большую радость.
Цивилис, видя, что хитрость не удалась, перешел к открытой силе. Он возглавил мятежников и атаковал римские позиции во главе канинефатов, фризов и батавов, построенных по племенам. Римляне приготовились к обороне, выстроив свои сухопутные и морские силы. Но едва началось сражение, как одна из когорт тунгров перешла на сторону Цивилиса. Это предательство внесло смятение в ряды тех, кто увидел себя покинутым и даже атакованным одновременно врагами и союзниками.
Флот также предался вероломству. Часть гребцов были батавами, и поначалу они мешали маневрам верных моряков и солдат, будто по неопытности. Но вскоре, осмелев, они стали оказывать сопротивление, разворачивая корабли кормой к врагу вместо носа. Наконец, они напали на центурионов и трибунов, убивая тех, кто отказывался присоединиться к ним. В итоге все двадцать четыре корабля либо перешли к мятежникам, либо были захвачены.
Сухопутные войска так и не смогли оправиться от внезапного хаоса, и победа Цивилиса стала полной.
Этот
