из сестер, которая была замужем». На самом деле к 1915 году не только отец Тейлиряна уже не жил в Эрзинджане, но и сам Тейлирян вместе со старшим братом давно покинули родной дом. Хотя он признал, что его брат Мисак был солдатом (якобы тот находился в отпуске и был пойман турками, когда начались депортации), в реальности Мисак находился в сотнях километров от дома, сражаясь против турок по другую сторону русского фронта. Как и сам Тейлирян.
Прокурор неоднократно пытался заставить судью сосредоточиться на убийстве (а именно на роли Тейлиряна в нем), но Лемберг предпочел углубиться в рассказ Тейлиряна: «Мы хотим, чтобы обвиняемый дал подробный ответ на вопрос, что стало причиной резни и что пережила его семья». Согласно протоколу суда, Тейлирян поведал типичную историю того, что мы теперь называем «этнической чисткой»:
В 1914 году началась война, и солдаты-армяне были призваны в армию, а в мае 1915 года распространился слух, что школы будут закрыты, а уважаемые люди города и учителя будут отправлены в лагеря. Я боялся и не выходил из дома. Эти колонны были уже отправлены, когда прошел слух, что ранее депортированные уже убиты. Потом из одной телеграммы узнали, что из депортированных [из Эрзинджана] остался в живых только один Мартиросян.
В начале июня поступил приказ о том, чтобы население было готово покинуть город. Нас тоже предупредили, что деньги и драгоценности можно сдать на хранение властям. Спустя три дня, рано утром, все население было выведено из города. Как только пришел приказ покинуть город, сразу же с этого момента начали собирать людей за городом в одном месте. После этого их разбивали на отдельные колонны и караваны и отправляли вперед[95].
Судья продолжил допрашивать обвиняемого:
Лемберг: Кто сопровождал караван?
Тейлирян: Жандармы, конные и другие солдаты.
Лемберг: В большом количестве?
Тейлирян: С двух сторон вдоль дороги.
Лемберг: А спереди и сзади?
Тейлирян: С двух сторон.
Судья, пытаясь помочь, уточнил: «Чтобы люди не могли уйти?» Тейлирян: «Именно так». Теперь Лемберг спросил: «Как убили ваших родителей, братьев и сестер?»
Тейлирян: Когда колонна немного удалилась от города, они приказали остановиться. Жандармы стали грабить и хотели захватить деньги и драгоценности.
Отвечая на вопрос Лемберга, как они объясняли причину, Тейлирян воспользовался удобным случаем, чтобы донести мысль до общественности, которая прочтет о процессе в газетах: «Об этом нам ничего сказано не было, всему миру это необъяснимо, но в глубокой Азии это обычно возможно». Лемберг продолжал помогать Тейлиряну наводящими вопросами: «Следовательно, они это делали без объяснения причин?»
Тейлирян: Да. Они делали так.
Лемберг: С другими нациями тоже так поступали?
Тейлирян тут же ответил: «Турки только с армянами так поступали». Он продолжил: «Во время ограбления по нас открыли огонь из начала колонны. В это время один из жандармов схватил и поволок мою сестру, и моя мать стала кричать: „Ослепнуть бы мне!“ Этот день я больше не помню, не хочу, чтобы мне напоминали про этот день, лучше мне сейчас умереть, чем рассказывать про этот черный день».
Тейлирян умолк.
Лемберг, не сомневаясь в искренности его горя, выказал Согомону сочувствие, но оставался тверд: «Но я должен обратить ваше внимание на то, что суду очень важно, чтобы об этих событиях было рассказано вашими устами, ибо вы единственный, кто может что-либо сообщить об этих событиях. Постарайтесь собраться с силами и овладеть собой». Время и пространство в рассказе Тейлиряна начали смешиваться в причудливое варево: «Всех захватили и унесли, меня ударили. Потом я видел, как топором размозжили голову моему брату».
Лемберг: Ваша сестра, которую увели, вернулась?
Тейлирян: Мою сестру поволокли и изнасиловали.
Лемберг: Она вернулась?
Тейлирян: Нет.
Лемберг: Кто разбил топором голову вашему брату?
Тейлирян: Как только солдаты и жандармы начали избиение, появилась толпа, и в это время моему младшему брату размозжили голову, а мать свалилась.
Лемберг: От чего?
Тейлирян: Не знаю, от пули или от чего-нибудь другого.
Лемберг: Где был ваш отец?
Тейлирян: Отца я не видел, он был далеко впереди, но и там была свалка.
Лемберг: А что сделали вы?
Тейлирян: Я получил удар по голове и свалился на землю. Дальше не знаю, что произошло.
Судья Лемберг не пытался разобраться, в каком точно порядке происходили изнасилования и бойня. Вместо этого он просил Тейлиряна продолжать.
Лемберг: Вы остались лежать на месте избиения?
Тейлирян: Не помню, сколько времени я там оставался, может быть, дня два. Когда я открыл глаза, то увидел вокруг много трупов, так как весь караван был перебит. Я увидел очень длинные кучи трупов, но в темноте не мог все разобрать. Сначала не знал, где я, потом понял, что кругом действительно трупы.
Лемберг: Нашли ли вы среди мертвых тела ваших родителей, сестер, братьев?
Тейлирян: Труп моей матери лежал лицом к земле, а брата – на мне. Больше ничего не мог установить. Встав на ноги, я увидел, что ранен в ногу и кровь сочится сквозь рукав.
Лемберг: Была ли у вас на голове рана?
Тейлирян: Прежде всего удар мне нанесли по голове.
Лемберг: Узнали ли вы, чем были ранены?
Тейлирян: Когда началась резня, я схватился руками за голову и кроме криков ничего не слышал.
Лемберг: Ранее вы говорили, что была охрана – жандармы и конные солдаты, но потом вы сказали, что наступала толпа. Кого вы имеете в виду?
Тейлирян: Жителей – турок Эрзинджана.
Лемберг: Следовательно, эти жители прибыли туда участвовать в избиениях?
Тейлирян: Я только видел, что, как только жандармы начали избиения, набросилась толпа.
Лемберг: Итак, вы очнулись через день-два и увидели, что находитесь под трупом брата. Не могли проверить, там ли были трупы ваших родителей?
Тейлирян: Я увидел на себе труп старшего брата.
Прокурор: Кажется, младшего брата, голову которого размозжили топором?
Лемберг: Это было тело вашего младшего брата?
Переводчик Закарян: Нет, старшего.
Лемберг: Но ведь вы видели своими глазами, как вашего младшего брата ударили топором?
Тейлирян: Да.
Лемберг: С того времени вы не видели своих родителей?
Тейлирян: Нет.
Лемберг: А братьев и сестер?
Тейлирян: Нет, их тоже не видел.
Лемберг: Значит,
