ни в чём: люди, оружие, укрепления, припасы – всё в изобилии. Мы даже нашли достаточно денег, чтобы недавно выдать вам щедрую награду, и, считаете ли вы себя обязанными за неё Веспасиану или Вителлию, она всё же исходит от римского императора. Победители в стольких войнах, если вы боитесь сразиться в открытом бою с врагом, которого уже обращали в бегство при Гельдубе и Ветере, – это позор. Но даже в таком случае у вас есть стены, валы, за которыми можно затянуть дело, пока не подойдёт помощь из соседних провинций.
Допустим, я дал вам повод быть недовольными мной и отвергнуть меня как командира, но разве у вас нет легатов, трибунов, наконец, центурионов или солдат, которым вы могли бы доверить командование? Вместо того чтобы, к вечному позору вашего имени, позволить разнестись по всему миру вести, что вы помогали Цивилису и Классику воевать против Италии. Что же, если германцы и галлы приведут вас к стенам Рима, вы пойдёте на штурм своей родины? Сама мысль о таком злодеянии наполняет меня ужасом: так вы будете стоять на карауле у палатки Тутора! Батав подаст сигнал к битве! Вас будут использовать как новобранцев для пополнения германских отрядов! К чему же приведёт вся эта череда бесчестий, смешанного с преступлениями? Когда против вас выстроятся римские легионы, что вы будете делать? Тогда, добавляя предательство к предательству, дезертировав от новых друзей или колеблясь между двумя противоречащими присягами, которыми вы себя связали, вы станете проклятием для богов и людей».
Великий Юпитер, в честь которого на протяжении более восьми веков мы праздновали столько триумфов; Квирин, отец и основатель города Рима, я взываю к вам в этот момент, если вам не было угодно, чтобы я сохранил этот лагерь незапятнанным и бесчестья, по крайней мере, не допустите, чтобы он был осквернён Тутором и Классиком. Уберегите римских солдат от преступления или, не наказывая их, внушите им скорое раскаяние.
Столь страстная речь возымела мало эффекта. Лишь мимолётные порывы страха и стыда стали её единственным плодом; и Вокула, потеряв всякую надежду, хотел покончить с собой. Его вольноотпущенники и рабы удержали его – но этим они лишь отсрочили его гибель, оставив его для мести Классика, который приказал убить его через римского перебежчика по имени Эмилий Лонгин. Что касается двух других легатов, Геренния и Нумизия, их ограничились тем, что заковали в цепи.
После этих приготовлений Классик, предшествуемый ликторами и облачённый в одеяние римского полководца, вошёл в лагерь. Несмотря на всю свою дерзость, он сам находил свои действия столь необычными, что не смог подобрать слов для обращения к войскам и просто зачитал формулу присяги. Солдаты легионов поклялись, что будут верно сражаться за империю галлов. Классик возвёл убийцу Вокулы в высшие военные чины. Остальные, чьими услугами он воспользовался для достижения текущего положения, были вознаграждены соразмерно их участию в столь недостойном и подлом деле.
Этот великий успех мятежников имел для них самые блестящие последствия и сделал их хозяевами всей провинции и всех римских войск, находившихся там. Тутор, явившись перед Кёльном с немалыми силами, принудил жителей принести ту же присягу, что и легионы в лагере у Нейса. Он потребовал и принял её также от всех солдат, находившихся под Майнцем и на Верхнем Рейне. Офицеры, отказавшиеся, были либо убиты, либо изгнаны.
Оставался лагерь Ветеры, где осаждённые легионы до сих пор терпели ужаснейшие лишения голода. Съев вьючных животных, боевых коней и даже существ, которых сама природа отвергает и к употреблению которых может принудить лишь крайняя нужда, они были вынуждены питаться травами, пробивавшимися между камнями, молодыми листьями и побегами – наконец, у них не осталось никакой пищи, ни обычной, ни непривычной. В таком состоянии Классик отправил к ним самых развращённых и подлых из тех, кто уже подчинился, предложив им прощение, если они примут новые обстоятельства, и объявив, что в противном случае им остаётся лишь ждать гибели от меча или голода. Эти достойные посланники в качестве последнего аргумента ссылались на собственный пример. Осаждённые некоторое время колебались между долгом и крайними страданиями, между славой и позором. Кто начинает размышлять в таком положении, тот быстро принимает решение. Они решили запятнать позорным концом мужество и заслуги своей доблестной обороны и отправили делегацию к Цивилису с просьбой о жизни. Им отказались внимать, пока они не принесли присягу на верность империи галлов. После того как они связали себя этой недостойной клятвой, Цивилис обещал им сохранить жизнь и разрешил выйти из лагеря с оружием, но оставил себе и своим всю добычу и немедленно ввёл в лагерь войска с приказом забрать деньги, слуг и baggage.
Этот позорный договор был к тому же нарушен. Германцы, данные им в качестве эскорта, напали на них в пяти милях от Ветеры. Застигнутые врасплох, римские солдаты всё же оказали сопротивление. Самые храбрые пали на месте; многие, рассеявшись в бегстве, были настигнуты и перебиты; остальные вернулись в лагерь и принесли жалобы Цивилису, который осудил германцев и упрекнул их в вероломстве. Говорил ли он искренне или лишь старался сохранить видимость, Тацит не решается утверждать. Но поведение этого батава по отношению к несчастным остаткам римских легионов делает его веру более чем сомнительной: разграбив лагерь, он поджёг его, и все, кто спасся в битве, погибли в пламени.
Цивилис, который, следуя обычаю варварских народов, дал в начале войны обет не стричь волос, счёл свой обет исполненным после уничтожения легионов в Ветере и остригся. Ему приписывают бесчеловечный поступок: он заставил своего малолетнего сына впервые опробовать оружие, стрелы и дротики на римских пленниках, служивших мишенью. Это была бы ужасающая жестокость.
Примечательно, что Цивилис старался не связывать себя и ни одного батава клятвой галлам, которой требовали от римлян. Он сохранял за собой права и притязания: если бы ему однажды пришлось оспаривать у галлов власть, он рассчитывал, что силы германцев и блеск его личной славы легко обеспечат ему преимущество.
Он посвятил свою победу лжепророчице Веледе, предсказавшей её. Я уже упоминал об этой девушке, возведённой суеверием германцев в ранг богини, чьё уже известное имя приобрело новый авторитет благодаря предсказанию, столь полностью оправдавшемуся. Цивилис отправил ей первые трофеи, взятые у римлян, и важного пленника – Муммия Луперка, командира одного из легионов, уничтоженных в Ветере. Но те, кому было поручено его вести, убили его по дороге. Победитель даровал жизнь немногим центурионам и трибунам, урождённым в Галлии, которые стали залогом союза между двумя народами. Он разрушил и сжёг зимние стоянки когорт, кавалерийских отрядов и легионов, кроме тех, что находились в Майнце и Виндониссе [3].
Тринадцатый легион, оставшийся в Нейсе после того, как предал Вокулу и подчинился галлам, получил приказ выдвинуться в Трир, и ему был назначен день отправления. В ожидании этого дня солдаты переживали разные чувства. Трусы боялись смерти, вспоминая участь легионов Ветеры, изрубленных своим же эскортом. Те, у кого было больше достоинства, терзались позором своего положения. «Что это за поход, который нам предстоит? – говорили они друг другу. – Кто поведёт нас? Кто будет нашим вождём? Мы теперь лишь стадо рабов, чья жизнь и смерть зависят от воли надменных господ». Другие, не заботясь о бесчестье, думали лишь о том, как сохранить свои деньги и самое ценное имущество. Некоторые готовили оружие, словно собирались в бой.
Пока они [легионеры] терзались этими заботами и тревогами, настал момент отступления, ещё более печальный, чем они ожидали. Ибо внутри укреплений позор их был менее заметен: равнина и дневной свет выставили его напоказ. Изображения Цезарей, сорванные; знамёна грязные и заброшенные, чьё уродство ещё более бросалось в глаза на фоне сверкающих штандартов галлов; длинная колонна, движущаяся в молчании, напоминавшая мрачное погребальное шествие. Начальник, назначенный вести их, был
