императора? Гражданами? Вы, поправшие авторитет сената? Вы нарушили даже законы, соблюдаемые на войне между врагами, право народов и священный статус официальных лиц. Юлий Цезарь некогда одним словом усмирил мятеж, назвав тех, кто забыл долг солдата, „гражданами“. Август одним своим присутствием и взглядом привел в трепет победоносные легионы при Акции. Если мы еще не равны этим героям, их кровь все же течет в наших жилах. Чем вы оправдаете свой бунт? Если бы легионы Испании или Сирии отказались нам повиноваться, это было бы странно. Но вы, столь многим обязанные Тиберию, вы, первый легион, им самим набранный, вы, двадцатый легион, сражавшийся под его началом в стольких битвах и осыпанный его милостями, – так вы проявляете благодарность своему полководцу? Пока мой отец получает лишь радостные вести из других провинций, должен ли я сообщить ему, что новобранцы, которых он набрал, и ветераны, с которыми он воевал, недовольны ни отпусками, ни наградами; что только здесь убивают центурионов, изгоняют трибунов, оскорбляют послов сената; что лагеря и реки залиты кровью, а я сам, находясь во власти обезумевшей толпы, дышу лишь по ее милости? Почему в тот первый день, когда я собрал вас, у меня вырвали меч, которым я хотел пронзить себя? О неблагоразумие друзей! Тот, кто подал мне свой меч, оказал бы лучшую услугу. По крайней мере, я умер бы, не увидев стольких преступлений, совершенных моей армией. Вы поставили бы над собой другого полководца, который оставил бы мою смерть безнаказанной, но отомстил бы за Вара и истребление трех его легионов. Да не допустит боги, чтобы белги, чья преданность опережает мои желания, присвоили себе честь восстановления славы римского имени и усмирения германских племен! Пусть же, о божественный Август, твоя великая душа, ныне пребывающая на небесах, пусть твой образ, явленный здесь, о мой отец Друз, и память о тебе вдохновят этих солдат на столь благородное отмщение! Уже они начинают пробуждаться к добру и чувству славы. Пусть же уважение к вашей памяти завершит их возвращение к долгу и обратит их ярость против врага, а не против сограждан. А вы, воины, на лицах которых я вижу перемену в сердцах, если вы вновь проникнетесь почтением к послам сената и верностью императору, если хотите вернуть мне жену и сына – отделитесь от заразы мятежа, отмежуйтесь от зачинщиков. Это будет вернейшим свидетельством вашего раскаяния и залогом вашей преданности».
На эту речь солдаты ответили лишь смиренными мольбами и признанием своей вины, умоляя Германика наказать виновных, простить тех, кто согрешил по ошибке и неосторожности, и повести их против врага; но более всего они умоляли его вернуть принцессу, возвратить им «дитя легионов» (так они называли юного принца) и не отдавать его в заложники галлам. Германик отказался вернуть Агриппину, ссылаясь на приближающиеся роды и суровое время года. Он пообещал вернуть сына, а в остальном предоставил солдатам самим исправить содеянное.
Совершенно переменившись, солдаты разошлись по всему лагерю, разыскивая главных зачинщиков мятежа, и, схватив их и заковав в цепи, привели к Гаю Цетронию, командиру первого легиона. Вот как происходил этот военный суд, пример которого весьма необычен. Легионы собрались с обнажёнными мечами. Трибун подводил обвиняемого на возвышение, откуда его могли видеть все. Если единодушный крик объявлял его виновным, его сбрасывали вниз, и он тут же был растерзан. Солдаты с радостью участвовали в этих кровавых расправах, видя в них своё оправдание, и Германик не препятствовал этому, поскольку вся ненависть падала не на него. Ветераны также расправились с самыми виновными среди себя, после чего их немедленно отправили в Рецию под предлогом защиты провинции от угрожавших ей свевов. Истинной же причиной было удалить их из лагеря, где оставалось впечатление жестокости и ужаса – как от суровости наказания, так и от памяти о преступлении, которое его вызвало.
Затем Германик провёл смотр центурионов, на который допустил и рядовых солдат – весьма народная мера, и если она была введена самим Германиком, а не предписана обычаем, то свидетельствовала о большой снисходительности принца к войскам. Каждый центурион, вызванный по очереди, объявлял своё имя, подразделение, которое он возглавлял, свою родину, количество кампаний, в которых участвовал, свои подвиги в боях; те, кто получил военные награды, предъявляли их. Если трибуны и легион свидетельствовали о его храбрости и добром нраве, он сохранял свою должность; если же единогласно его обвиняли в жадности или жестокости, его разжаловали.
Известие о столь бурных волнениях в германских легионах достигло Рима раньше, чем там узнали о подавлении мятежа в Паннонии. Встревоженные граждане упрекали Тиберия за то, что он забавляется в городе, насмехаясь над сенатом и народом – слабыми и безоружными – притворной скромностью, в то время как солдаты выходят из повиновения, и даже два юных принца не могут вернуть их к долгу, ибо их молодая власть ещё не способна внушить уважение. Народ требовал, чтобы он сам отправился на место событий и противопоставил императорское величие мятежникам, которые, несомненно, покорятся, как только увидят перед собой своего государя – единственного и полновластного вершителя наказаний и наград. «Август, – говорили они, – в преклонном возрасте не раз ездил в Германию, а Тиберий спокойно остаётся здесь, выискивая и придираясь к словам и слогам, случайно сорвавшимся у сенаторов! Рабство города уже прочно установлено; теперь нужно усмирить дух солдата, чтобы он смирился с миром».
Несмотря на эти речи, дошедшие до ушей Тиберия, он оставался твёрд и непоколебим в решении не покидать столицу, опасаясь подвергнуть себя и государство серьёзной опасности. Действительно, его удерживали различные соображения. Армия в Германии была сильнее, а паннонская – ближе. Первая могла опереться на все силы Галлии, вторая угрожала самой Италии. Какую же из них следовало предпочесть? И он боялся, что та, которой он пренебрежёт, обидится и станет ещё более неуправляемой. Напротив, посылая своих сыновей к обеим армиям, он оказывал им равное внимание и не ронял величия верховной власти, которая всегда более почитаема на расстоянии. Кроме того, он считал, что молодые принцы могут отказывать солдатам в некоторых требованиях, ссылаясь на отца, и что если мятежники окажут сопротивление Германику или Друзу, у него ещё останется надежда либо усмирить их своим авторитетом, либо сокрушить силой. Но если они однажды презреют самого императора, какое тогда останется средство? Таковы были мысли Тиберия. Тем не менее, по склонности к скрытности и чтобы казаться, что он уступает желаниям граждан, он объявил о своём отъезде, выбрал сопровождающих, подготовил обоз, снарядил флот. Затем, под предлогом зимы или неотложных дел, он остался, получив удовольствие от того, что обманул всех.
Между тем мятеж в Германии ещё не был полностью подавлен. Пятый и двадцать первый легионы, стоявшие лагерем в месте под названием Ветера, продолжали упорствовать в неповиновении. Они были наиболее виновны: именно они начали беспорядки, самые тяжкие преступления были их делом; и, не устрашённые казнью товарищей и не тронутые их раскаянием, они сохраняли всю свою гордость и дерзость. Германик решил применить против упрямцев оружие. Он собрал войска и множество судов, чтобы спуститься к ним по Рейну.
Он принимал это крайнее решение с неохотой. Поэтому, прежде чем привести его в исполнение, желая испытать последнее средство, он пишет Цецине, командовавшему зимним лагерем мятежных легионов, и предупреждает, что идёт с сильной армией и что если мятежники не предупредят его месть, казнив виновных сами, он истребит всех без разбора. Цецина тайно созывает знаменосцев и тех, кого считал наиболее благонадёжными, зачитывает им письмо своего полководца, убеждает их спасти легионы от позора, а себя – от гибели, указывая, что в мирное время каждый может рассчитывать на справедливый суд, но если дело дойдёт до оружия, невинные погибнут вместе с виновными. Эти солдаты зондируют настроение своих товарищей и, убедившись, что большая часть лагеря верна долгу, по совету Цецины назначают
