время для расправы над зачинщиками мятежа и наиболее запятнавшими себя преступлениями.
По данному сигналу те, кто знали условное слово, врывались с мечами в палатки и закалывали своих товарищей, которые ни о чем подобном не подозревали. Никто не мог понять, откуда началась эта резня и чем она закончится. Это была сцена гражданской войны, но такой, какой еще никогда не видели. Сражающиеся не выстроились в два противостоящих друг другу строя, принадлежащих разным лагерям. Солдаты, которые днем ели из одного котла, ночью спали рядом, вставали с одних и тех же лож – становились врагами и яростно нападали друг на друга. Крики, раны, кровь – все это поражало глаза и уши. Причина была неизвестна; казалось, все происходящее управлялось слепой яростью. Лишь потом мятежники, наконец поняв, против кого направлен удар, попытались объединиться и убили нескольких верных солдат.
Не было ни генерала, ни трибуна, чтобы остановить бойню; все было отдано на волю солдатской ярости, которая утихла лишь тогда, когда они устали убивать. После этой ужасной расправы появился Германик, глубоко опечаленный, со слезами на глазах. Он сказал, что это не лекарство, а бедствие, хуже поражения в битве, и приказал сжечь тела убитых.
Но легионы, все еще охваченные слепым безумием, воспылали желанием идти на врага – как будто чтобы искупить свои преступления. Они убедили себя, что только своей славно пролитой кровью могут смыть пятно крови товарищей, которой сами же обагрили себя, и успокоить их разгневанные души. Хотя время года было уже позднее, Германик поддался их порыву. Построив мост через Рейн, он переправился с двенадцатью тысячами пехотинцев из четырех мятежных легионов, двадцатью шестью вспомогательными когортами (примерно столько же пехоты) и около двух тысяч четырехсот всадников, разделенных на восемь эскадронов.
Германцы находились недалеко, спокойно наслаждаясь передышкой, которую им дали внутренние раздоры римлян. Узнав, что они празднуют с обычным для варваров разгулом и беспорядком, Германик совершил скорый и скрытный марш, чтобы застать их врасплох ночью. Он застал их погруженными в вино и сон: ни караулов, ни дозоров, никаких мер предосторожности, которые нельзя пренебрегать даже в мирное время. Резня была ужасной. Германик прошелся по земле марсов, сея меч и огонь на протяжении пятидесяти миль, разрушил храм Танфаны – весьма почитаемого в тех краях божества. Все это – без потерь, поскольку ему пришлось иметь дело либо со спящими врагами, либо с бегущими, безоружными и беззащитными.
На обратном пути три местных племени – бруктеры, узипии и тубанты – объединились, чтобы потревожить римлян. Они дождались, когда авангард армии углубится в густой лес, который нужно было пересечь, и напали на вспомогательные когорты, составлявшие арьергард. Германик предвидел эту атаку. Он бросился к XX легиону, ближайшему к месту боя, и воскликнул:
– «Солдаты! Искупите ваш мятеж славной победой!»
Воодушевленные этими словами, легион бросился на врага, опрокинул его и перебил множество. Тем временем авангард армии вышел из леса и разбил укрепленный лагерь. Остальной путь прошел спокойно. Солдаты, довольные недавней экспедицией и забыв прошлое, мирно вернулись в зимние квартиры.
Когда эти новости дошли до Тиберия, они одновременно обрадовали и встревожили его. Он был рад подавлению мятежа, но методы, которыми это было достигнуто, ему не нравились. Щедрости Германика, досрочные отпуска, завоевавшие ему любовь солдат, стали для Тиберия поводом для подозрений и тревог. Он завидовал военной славе молодого принца. Но больше всего боялся в нем соперника, который, поддержанный войсками, мог бы претендовать на власть. Эта мысль так тревожила его, что он даже притворился больным, чтобы дать Германику понять, что тому недолго осталось ждать. И даже скромность принца, не раз доказывавшего свою верность, не успокаивала его, ибо, как отмечает Дион, зная себя как величайшего притворщика и понимая, что его внешние поступки – полная противоположность внутренним мыслям, он считал, что другие похожи на него, и только глупцы могут верить в человеческую искренность.
Тем не менее, он представил сенату благоприятный отчет о заслугах Германика перед республикой и много его хвалил, но речь его была слишком вычурной и напыщенной, чтобы в нее можно было поверить. О Друзе и подавлении иллирийского мятежа он говорил скромнее, но зато искренне, и было видно, что он говорит то, что думает. Он подтвердил и распространил на паннонские легионы все льготы, которые Германик даровал своим войскам – милость, совершенно не свойственная характеру Тиберия и в тех условиях недолговечная.
Примечания:
[1] ТАЦИТ, «Анналы», I, 6.
[2] ТАЦИТ, «Анналы», I, 7.
[3] Пять миллионов ливров турнуа = 7 793 494 франков 50 сантимов по расчёту г-на Летронна.
[4] 695 795 франков по расчёту г-на Летронна.
[5] 19 879 франков 77 сантимов по расчёту г-на Летронна.
[6] 198 франков 80 сантимов по расчёту г-на Летронна.
[7] 99 франков 40 сантимов по расчёту г-на Летронна.
[8] 59 франков 63 сантима по расчёту г-на Летронна.
[9] 3 976 франков по расчёту г-на Летронна.
[10] 28 819 655 франков по расчёту г-на Летронна.
[11] 278 316 800 франков по расчёту г-на Летронна.
[12] Именно так толковали Тацита два знаменитых учёных, Юст Липсий и Гроновий: и это необходимо, если хотят согласовать его с Светонием, который прямо говорит, что тело Августа было пронесено на погребальный костёр на плечах сенаторов. Впрочем, признаю, что гораздо естественнее было бы придать словам Тацита совершенно противоположный смысл: Тиберий освободил их из-за высокомерной умеренности, милостиво избавив от почти рабской обязанности, унижавшей их достоинство. Но в таком случае придётся обвинить Светония в ошибке.
[13] Тогда прошло уже пятьдесят восемь лет со смерти Цезаря.
[14] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 100.
[15] ТАЦИТ, «Анналы», I, 7.
[16] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 24.
[17] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 67.
[18] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 67.
[19] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 124.
[20] Первоначально денарий стоил лишь 10 ассов, и хотя в обычном обращении его курс поднялся до 16, в выплатах войскам сохранялась старая оценка. Денарий, выдававшийся ежедневно каждому солдату, составлял лишь 10 ассов, как прямо сказано у Перценния.
[21] Обер-Лаубах в Крайне.
[22] Castris præfectus. Д’Абланкур переводит как «маршал лагеря». Однако римский префект лагеря не был столь высоким чином, как у нас маршал.
[23] Трость центурионов была виноградной. Она служила знаком их достоинства, а также орудием для наказания солдат.
[24] Отсюда видно, что отряд телохранителей этой нации, распущенный Августом после поражения Вара, был восстановлен либо самим Августом, либо Тиберием.
[25] По-видимому, это тот самый Гн. Лентул, который был консулом в 751 году и получил триумфальные отличия, всегда одинаковые.
[26] Легионы в каждой провинции имели зимние лагеря, а летом – походные.
[27] Германское племя, переселенное на левый берег Рейна, чья столица вскоре стала римской колонией и навсегда сохранила название Кёльн.
[28] ТАЦИТ, «Анналы», I, 32.
[29] Это место, без сомнения, получило название от алтаря, воздвигнутого убиями в честь Августа. Некоторые полагают, что это Бонн.
[30] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 125.
[31] Назначение этого знамени не указано у Тацита. Комментаторы расходятся во мнениях. Я придерживаюсь версии Гроновия, которая кажется мне наиболее вероятной.
[32] Сантен в герцогстве Клеве.
[33] По-видимому, это было божество лесов, почитаемое у германцев, подобно Сильвану у римлян.
§ II. Смерть Юлии, дочери Августа
В том же году несчастная Юлия, дочь Августа, окончила шестнадцатилетнее изгнание смертью, причинённою или по крайней мере ускоренною нищетою. Как бы ни был справедливо раздражён против неё отец, он, оставляя ей жизнь, считал себя обязанным доставлять ей пропитание; и, переведя её с острова Пандатарии в Регий, назначил этот город её тюрьмою. Тиберий, некогда ходатайствовавший за неё, едва сделался единодержавным, как отнял у неё содержание, прикрываясь недостойным предлогом, что об этом не было упомянуто в завещании Августа; сверх того, он приказал строго стеречь её в доме, не позволяя выходить.
