наших авторов, менее всего помышлявшим о императорской власти, которую ему предлагали. Когда ему всё объяснили, он более был поражен опасностью предложения, чем его блеском. Сначала он отказался, настаивая до тех пор, пока вожди собравшейся толпы не пригрозили убить его на месте, если он не согласится.
У Гордиана была и другая причина, решившая исход дела. Он знал Максимина и понимал, что для этого свирепого тирана уже сама мысль о чьей-либо пригодности к власти была непростительным преступлением. Опасность казалась ему верной и неизбежной в случае отказа – особенно он боялся за сына. Что касалось его самого, восьмидесятилетнего старика, то краткий остаток угасающей жизни его мало трогал. Взвесив всё, он предпочел риск, оставляющий надежду, безнадежной гибели: в случае неудачи императорский пурпур стал бы украшением его гробницы.
Когда он дал согласие, не только заговорщики и их свита, но весь город, собравшийся у ворот дворца, провозгласил его Августом вместе с сыном. Движение быстро распространилось по провинции. Повсюду низвергали статуи Максимина, стирали его имя с памятников, а почести, отнятые у него, переносили на Гордианов. Даже хотели, чтобы отец получил прозвище «Африканский», возрождая в Африке славу Сципионов.
Новые императоры не задержались в Тисдре, непригодном для их статуса и дел. Они отправились в Карфаген с охраной, лавровыми фасциями и всей пышностью верховной власти. Столица Африки, один из самых славных и богатых городов империи, встретила их как спасителей, осыпая аплодисментами. Карфаген на время стал вторым Римом: здесь пребывали императоры, войска – как старые, так и новобранцы – и толпы людей, привлеченных любопытством к столь внезапному решению или интересами текущего момента.
Гордиану мало было признания в Африке – требовалось привлечь на свою сторону Рим. Он не жалел усилий для этой цели: написал сенату и издал эдикт к народу, объясняя события в провинции и прося подтверждения своего статуса. В этих документах он обличал жестокость Максимина, зная, как та ненавистна. Напротив, он обещал управление, основанное на мягкости и человеколюбии, и в подтверждение распорядился пересмотреть несправедливые приговоры, вернуть изгнанников на родину и наказать доносчиков. Наконец, он пообещал солдатам и гражданам щедрые раздачи.
Эдикт и письмо доставили в Рим послы во главе с Валерианом, консуляром, впоследствии ставшим императором. Гордиан также отправил личные письма виднейшим сенаторам, в основном своим друзьям и родственникам.
Стольких предосторожностей не требовалось: уважение к нему и, более того, ненависть к Максимину были достаточны.
Важнейшей мерой стала расправа с Виталианом, префектом претория, преданным Максимину и достойным его слугой. Опасались, что этот гражданско-военный магистрат, которому подчинялись все преторианцы в Риме, использует власть для защиты своего господина и помешает сенату и народу поддержать Гордиана. Против него применили хитрость: квестор Африки, юноша отважный и решительный, был послан в Рим с несколькими храбрецами. Им велели тайно явиться к Виталиану под предлогом передачи писем Максимина, якобы касающихся его безопасности. Замысел удался: пока Виталиан изучал печати, солдаты квестора набросились и убили его. Тотчас же был обнародован эдикт Гордиана, письма сенату вручены консулам, остальные – адресатам. Для верности послы распустили слух, что Максимин мертв.
Невозможно описать ликование толпы. Ненависть, долго сдерживаемая страхом, вырвалась бурно. Максимина осыпали проклятиями, справедливыми и язвительными. Его статуи разбивали, изображения рвали, уничтожали все памятники, упоминавшие его с почетом.
Сенат действовал сдержаннее, но не менее решительно. Созванный консулом Юнием Силаном, предварительно собравшим у себя совещание с преторами, эдилами и народными трибунами, он собрался в тот же день – 27 мая – в храме Кастора. Там зачитали письмо Гордиана, исполненное почтения, где он признавал, что его положение шатко, пока сенат не вынесет решения. Дебаты были кратки и единодушны: все единогласно провозгласили Гордианов Августами [7], а Максиминов с их приспешниками – врагами отечества.
С этого момента, по римским государственным принципам, Гордианы считались законными императорами, и мы помещаем их здесь в этом качестве.
Примечания:
[1] Я объединяю эти три царства, потому что они смешаны друг с другом.
[2] Эти греческие стихи даны нам Капитолином в латинском переводе.
[3] КАПИТОЛИН, «Максимин», 12.
[4] Капитолин сильно затрудняется в обсуждении того, было ли родовое имя Гордиана «Антоний» или «Антонин». Монеты и надписи решают этот вопрос и всегда называют его Антонием – его самого, его сына и внука. (ТИЙМОН, «Гордиан», 1 и 2.)
[5] Чтобы устранить это затруднение, можно предположить, что первое консульство Гордиана следует относить к одному из тех, которые Каракалла занимал при правлении своего отца. Однако, согласно свидетельству Капитолина («Гордиан», 18), достоверно известно, что Гордиан Старший достиг консульства лишь в поздние годы. По какой причине – это мы вынуждены оставить невыясненным.
[6] Я понимаю и читаю место у Ламприда в соответствии с поправкой, сделанной Сомезом.
[7] Те, кто составлял списки римских императоров, по большей части опускали Гордианов или помещали их неправильно. Г-н де Тиймон не выделил для них отдельного раздела и рассматривает относящееся к ним под заголовком «Максимин».
§ II. Два Гордиана
Преторианские солдаты последовали настроению сената и народа. Их префект, который мог бы удержать их от этого, был убит. Оставшись без начальника, они позволили увлечь себя общему течению. Они выслушали чтение писем Гордианов, которые обращались к ним, и приняли в лагерь их изображения, заменив ими портреты Максиминов.
Переход от сурового рабства к свободе вызвал в Риме бурные волнения; и толпа, всегда неспособная к умеренности, не могла насладиться сладостями счастливой перемены, не впадая в своего рода опьянение, которое породило множество беспорядков. Вооружившись декретом сената, осуждавшим на смерть слуг тирании, она сама вершила правосудие. Доносчики, первые и достойные объекты народного гнева, были растерзаны на куски, если только не избегали своей участи быстрым бегством. Управляющие и судьи, потворствовавшие несправедливости, также не были пощажены. Их волокли по улицам, подвергали тысячам оскорблений, убивали, а тела бросали в сточные канавы. Многие воспользовались беспорядками, чтобы удовлетворить свои личные страсти или интересы. Должники избавлялись от кредиторов, тяжущиеся – от своих противников, и восстановление мира превратилось почти в гражданскую войну. Префект города Сабин, попытавшийся остановить этот произвол, сам был забит дубинками. Правда, он считался сторонником Максимина. Поэтому сенат не слишком сожалел о нем.
Нам не сообщают, как прекратились эти беспорядки: то ли магистраты их усмирили, то ли толпа успокоилась сама, устав от волнений и вынужденная вернуться к порядку. Но последующие события покажут, что это был плохо потушенный огонь, и искра могла вновь его разжечь.
Сенат был занят заботами о мерах предосторожности против Максимина и о поднятии всей империи против того, кого он объявил врагом. Он разослал во все провинции депутатов из своего состава или из сословия всадников с письмами, адресованными всем магистратам, военачальникам, городам, местечкам и деревням, чтобы уведомить их о произошедшей революции в управлении и приказать признать Гордианов императорами, а также преследовать всех друзей и сторонников Максимина. Почти повсюду эти письма возымели действие. Города и провинции, магистраты и народ наперебой спешили сбросить ненавистное тираническое иго и расправлялись с приспешниками общественного врага. Однако нашлись и некоторые должностные лица, оставшиеся верными Максимину, которые даже отправили к нему сенатских депутатов, над которыми этот свирепый князь учинил расправу со свойственной ему жестокостью.
В это время он находился в Сирмиуме [1], как я уже говорил, и быстро получил известие о событиях в Риме. Оставшиеся у него друзья в сенате даже передали ему копию сенатского постановления, направленного против него, хотя сенат принял меры для сохранения своей дискуссии в тайне и, следуя обычаю, практиковавшемуся в критических ситуациях, исключил всех посторонних, так что сенаторы сами выполняли обязанности писцов и секретарей. Но то время, когда все члены сената, единодушно сговариваясь и объединенные любовью к родине, считали священным долгом хранить государственную тайну, прошло. Максимин был предупрежден, как
![По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин](/uploads/posts/books/432717/432717.jpg)
