16 день за Вышгородом, привезли его в ладье в Киев, и привели в надлежащий вид тело его, и возложили на сани. И плакали по нему бояре и дружина его вся; отпев над ним полагающиеся песни, похоронили в церкви Святого Михаила, которую он сам построил. Княгиня же его щедро разделила богатство его по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не может сотворить. После того на десятый день устроили киевляне совет, послали к Владимиру, говоря: «Пойди, князь, на стол отчий и дедов». Услышав это, Владимир много плакал и не пошел, горюя по брате. Киевляне же разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество. И послали вновь киевляне к Владимиру, говоря: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, что не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри» Услышав это, Владимир пошел в Киев»[39].
Еще одна репрезентация событий дана в «Сказании о чудесах» князей-мучеников Бориса и Глеба, составленном не ранее 1115 года, где говорилось, что после смерти Святополка «наступил раздор, и среди людей началась крамола, и поднялся ропот. Тогда собрались все люди, в первую очередь самые старшие и знатные мужи, и, пойдя от собрания всех людей, просили Владимира, чтобы он пришел и утишил крамолу. И придя в Киев, усмирил он мятеж и людское волнение и принял княжение над Русской землей»[40].
Некоторые исследователи склонялись к тому, чтобы, противопоставляя эти тексты, приписывать инициативу призвания Мономаха тому или иному слою киевского общества. М. С. Грушевский первоначально полагал, что инициатива приглашения Мономаха исходила от киевлян, а позднее приписал эту инициативу аристократии[41]. Эволюцию в обратном направлении претерпели взгляды И. Я. Фроянова, который сначала трактовал призвание Мономаха как совместную акцию аристократии и городской общины[42], а позднее — только как волеизъявление горожан[43].
М. Д. Присёлков, следуя за второй точкой зрения Грушевского, высказал предположение, что летописное свидетельство о приглашении Владимира на княжение всеми киевлянами малодостоверно, и счел, что действительности соответствует информация «Сказания о чудесах», где инициаторами приглашения Владимира выступают представители киевской знати[44]. Эта тенденция была подхвачена советскими историками, под пером которых Владимир Мономах превратился в ставленника киевского боярства (С. В. Юшков, И. И. Смирнов, Б. А. Рыбаков, П. П. Толочко и др.)[45].
Существовала и альтернативная интерпретация событий, базирующаяся на рассказе Ипатьевской летописи, сторонники которой (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, Н. И. Костомаров, В. И. Сергеевич и др.)[46] предполагали, что призвание на княжение Мономаха было организовано киевскими горожанами. Наконец, была предложена и третья точка зрения, вокруг которой консолидировались исследователи, рассматривавшие факт призвания в Киев Мономаха как совместную акцию знати и горожан (А. Е. Пресняков, Б. Д. Греков, Л. В. Черепнин и др.)[47].
Характеристика киевского восстания 1113 года как «революции» (по аналогии с событиями 1068 года), восходящая к М. С. Грушевскому и М. Н. Покровскому[48], способствовала появлению гипотез о том, что инициаторами приглашения в Киев Мономаха являлись «демократические элементы», наполненные «революционным духом», к которым перед лицом беспорядков примкнули «церковные чины» и «представители высших классов», — самое удивительное заключалось в том, что автором этой репрезентации событий, наполненной марксистской риторикой, являлся преподававший в Йельском университете Г. В. Вернадский[49].
В столь широком диапазоне исследовательских оценок киевских событий 1113 года трудно понять, какие политические силы привели Владимира Мономаха на киевский стол. Вряд ли стоит противопоставлять информацию из Ипатьевского списка «Повести временных лет» и «Сказания о чудесах», поскольку оба памятника сложились в княжение Мономаха и в любом случае отражают «промономаховскую» интерпретацию событий. В «Повести временных лет», с одной стороны, фигурирует политически пассивное окружение Свято-полка («бояре» и «дружина»), оплакивавшее его кончину, а с другой стороны — политически активное городское население (киевляне), которые на «совете» решают отправить делегацию в Переяславль к Мономаху, дабы призвать его на стол «отца и деда».
Мономах, по-видимому, не сразу решился принять предложение делегатов, а в тот момент, когда киевская делегация находилась в пути, ситуация в Киеве внезапно обострилась: был разграблен двор тысяцкого Путяты и начались грабежи дворов, принадлежавших евреям. Так как переяславский князь не спешил прибыть в Киев, киевляне отправили к нему новую делегацию, которая стала запугивать Мономаха усилением беспорядков. Решающим аргументом, заставившим его поторопиться, стала угроза возложения на него ответственности за возможное разграбление монастырей. В «Сказании о чудесах» внимание акцентируется на том, что во-княжения Владимира в Киеве желали «все люди», но более всего «самые старшие и знатные» или (согласно оригинальному тексту) «большие и нарочитые мужи». Это позволяет предположить, что интересы городских масс совпадали с интересами «нарочитых мужей», поскольку и те и другие рассматривали Владимира Мономаха как гаранта социальной стабильности в Киеве. Но если и «люди», и «нарочитые мужи», по сути дела, желали одного и того же, кто же начал устраивать грабежи в городе?
Надо думать, что к восстанию, возникшему в сложившемся вакууме власти, оказались причастны не все киевляне, а только те, которые были недовольны экономической политикой Святополка, который попустительствовал закабалению малоимущих слоев населения ростовщиками. Этим радикально настроенным элементам киевского социума противостояли более умеренные слои населения, использовавшие обострение ситуации для воздействия на переяславского князя, которого с политической точки зрения можно назвать ставленником «консервативного лагеря», стремившегося к сохранению общественного порядка, хотя трудно сказать, насколько он был социально дифференцирован, поскольку под определением «киевляне» на страницах «Повести временных лет» в большинстве случаев подразумевалась совокупность городского населения в целом.
Но это далеко не единственный вопрос, вытекающий из анализа киевского восстания 1113 года, так как для полноты картины предстоит решить вопрос о правомерности действий киевлян с точки зрения междукняжеских отношений. Здесь также существует несколько конкурирующих точек зрения. Сторонники одной из них (В. Н. Татищев, Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, М. К. Любавский, И. И. Смирнов, Б. А. Рыбаков, П. П. Толочко и др.)[50] предполагают, что приоритетные права на киевский стол (по так называемому принципу родового старшинства) принадлежали одному из Святославичей. Сторонники другой (М. М. Щербатов, В. И. Сергеевич, М. С. Грушевский, И. У. Будовниц, А. П. Толочко и др.)[51] считают, что эти права (в соответствии с «отчинным» принципом замещения столов) должны были принадлежать старшему из оставшихся в живых сыновей Святополка Ярославу, который с 1099 года княжил во Владимире-Волынском. И в том и в другом случае Владимира Мономаха следовало бы рассматривать как узурпатора киевского стола, однако источники не дают оснований усомниться в легитимности его вокняжения. Напротив, в Ипатьевском списке «Повести временных лет» читаем: «Владимир Мономах сел в Киеве в воскресенье. Встречали
