своего рода и народа, чем стать их вождём?» Спор разгорелся, и они едва не схватились бы, не будь между ними реки. Флавий уже требовал оружие и коня, чтобы броситься в бой, но его удержал офицер. Со своей стороны Арминий грозно кричал, что они встретятся в битве с мечами в руках. Так братья разошлись, ещё более ожесточённые.
На следующий день херуски выстроились для битвы за Везером. Германик, ещё не успевший навести мосты через реку, не счёл возможным принять вызов. Он ограничился отправкой римской кавалерии, а батавы, переправившиеся вброд в нескольких местах, завязали довольно жаркую стычку.
Затем сам полководец перешёл Везер со всей армией и от перебежчика узнал, что херуски, усиленные другими германскими племенами, готовятся атаковать его лагерь. Он принял меры против внезапного нападения. Понимая, что битва неизбежна, он хотел убедиться в настроении своих солдат и искал способ точно их узнать. Он рассуждал сам с собой: офицеры часто докладывают приятное, а не правду; вольноотпущенники – рабские души, которым нельзя доверять; даже друзья склонны к лести; если же собрать войско, то горстка самых горячих задаёт тон толпе, которая бездумно следует за ними. Из этих размышлений он сделал вывод, что единственный способ узнать истину – подслушать солдат, когда они, собравшись вместе и не находясь под взглядами командиров, в свободной атмосфере военных трапез раскрывают свои сердца, откровенно высказывая страхи и надежды.
«Итак, в начале ночи он тайно выходит в сопровождении лишь одного друга, закутавшись в мех по германской моде. Крадучись окольными путями, он обходит весь лагерь, прислушивается у входа в палатки и наслаждается сладостным удовлетворением, слыша искренние похвалы в свой адрес. Один хвалил благородную внешность принца, другой – его высокое происхождение: большинство же подчеркивало более ценные качества – его стойкость в перенесении тягот, кротость, неизменное душевное равновесие как в делах, так и в развлечениях: все соглашались, что должны доказать ему в битве свою преданность и благодарность; вместе с тем они возбуждали себя против коварства варваров и призывали друг друга принести их в жертву мести и славе римского имени.
В это время один из врагов, знавший латынь, подъехал верхом к укреплениям и громко крикнул, что Арминий обещает каждому перебежчику в его лагерь почтенный брак, земли и по сто сестерциев ежедневно до конца войны. Римские солдаты были возмущены этими оскорбительными предложениями. Они говорили друг другу: «Пусть наступит этот давно ожидаемый день битвы! Да, мы овладеем землями германцев, уведем их жен в плен. Это счастливое предзнаменование: жены и имущество врагов станут нашей добычей».
Около полуночи варвары приблизились к римскому лагерю, чтобы оскорбить его; но, обнаружив бдительную охрану, отступили, даже не выпустив ни одной стрелы.
Я не стал бы упоминать о сновидении, которое посетило Германика в ту же ночь, если бы внимание Тацита к этому факту не доказывало, что этот писатель – которого никто не обвинит в излишней религиозности и в чьих трудах встречаются даже следы нечестия – тем не менее придавал некоторую веру снам, равно как и авгуриям, о которых он говорит чуть ниже и которые, по-видимому, далеки от его презрения: до того люди непоследовательны, часто проявляя детскую доверчивость к химерам, в то время как отрицают или принижают основные истины естественной религии.
«Германик, – пишет Тацит, – увидел счастливый сон. Ему снилось, что он приносит жертву; и когда его тога была забрызгана кровью жертв, он получил от своей бабки Ливии еще более прекрасную». Этот сон был обманчив. Ибо от Ливии Германику следовало ожидать лишь ненависти и козней.
Однако его уверенность возросла благодаря этому мнимому доброму знамению, и так как авгуры, по наблюдению Тацита, также предсказали успех, он собрал войска, чтобы по обычаю обратиться к ним с речью, в которой особенно старался внушить им, что римский солдат может сражаться с успехом среди лесов не хуже, чем на равнине. «Ибо, – говорил он, – огромные щиты варваров, их неимоверно длинные копья не так удобны среди стволов и зарослей, как римские дротики, мечи и щиты, соразмерные телу. Наносите удары чаще, целитесь в лицо. У германцев нет ни панцирей, ни шлемов. Даже их щиты не укреплены железом или толстой кожей – это лишь плетенки из прутьев или тонкие грубо раскрашенные доски. Да и то только первый ряд вооружен по-ихнему: у остальных – лишь обожженные палки или короткие стрелы. Что касается их тел, то если вид их дик, если у них хватает сил на краткий порыв, то, с другой стороны, им совершенно недостает стойкости: при ранении они теряются и, не страшась позора, не уважая своих вождей, разбегаются, обращаются в бегство, являясь в несчастье столь же трусливыми, сколь надменными и жестокими в удаче. Если утомление от долгих переходов, если тяготы плавания заставляют вас желать конца войны, – вот он, перед вами, в предстоящей битве. Мы ближе к Эльбе, чем к Рейну: за ней не будет больше войны, если только, следуя по стопам отца и дяди, я найду в вас рвение, поддержку и одержу победу в тех же землях, которые они прославили своими подвигами». Солдаты ответили на эту речь радостными кликами, и Германик дал сигнал к битве.
Арминий со своей стороны поднимал дух своих воинов, принижая врагов. «Кто эти римляне, с которыми вам предстоит сражаться? Беглецы из армии Вара, которых страх перед войной недавно довел до мятежа. Одни – со спинами, покрытыми ранами, другие – избитые бурями и волнами, приведены сюда как жертвы, уготованные мести германцев и гневу богов. Не думайте, что надежда воодушевляет их: вы видите, они избрали обход через Океан, чтобы мы не могли ни встретить их, ни преследовать, изгнав с наших земель. Но когда дело дойдет до рукопашной, ветры и весла не помогут побежденным. Вспомните только их жадность, жестокость, надменность. Остается ли нам иной достойный выбор, кроме как отстоять свою свободу или умереть, прежде чем впасть в рабство?» Воодушевленные этой речью, германцы громкими криками требовали боя.
Все было готово с обеих сторон, и битва произошла на равнине, которую Тацит называет Идиставизо, простиравшейся между Везером и рядом холмов и примыкавшей к высокому лесу. По мнению Юста Липсия, это поле битвы находилось недалеко от города Бремена. Несмотря на природную храбрость германцев и сильные побуждения, представленные им, победа не потребовала от римлян больших усилий. В то время как их пехота наступала с фронта, конница ударила варварам во фланг и в тыл, внеся такой беспорядок, что беглецы сталкивались, одни устремляясь с равнины в лес, другие – из леса на равнину.
Арминий в этом случае исполнил долг и солдата, и полководца, воодушевляя своих и подавая пример мужества в бою; и хотя раненый, он держался так стойко, что едва не был окружен. Лишь благодаря храбрости и силе коня он прорвался сквозь густые ряды, вымазав лицо собственной кровью, чтобы не быть узнанным. Впрочем, утверждали, что он спасся лишь потому, что хавки, служившие вспомогательным отрядом в римской армии, способствовали его бегству. Ингиомер постигла та же участь: подобная хитрость или его доблесть спасли его.
Поражение варваров было велико. Преследуемые на протяжении десяти миль, они усеяли поле оружием и трупами. Очень многие погибли в Везере. Некоторые, взобравшись на деревья, прятались в ветвях. Их обнаружили, и лучники потешались, сбивая их, как птиц, или же валили деревья, чтобы они упали.
Римляне потеряли мало людей, а среди трофеев нашли цепи, которые германцы, уверенные в победе, предусмотрительно принесли для своих пленных. Победоносная армия провозгласила Тиберия императором на поле битвы и, насыпав небольшой холм, разложила на нем в виде трофеев захваченное у врага оружие с надписью, содержащей имена побежденных народов.»
Этот трофей опечалил германцев и причинил им боль более чувствительную, чем поражение в битве, их раны и разорение их земель. Еще недавно устрашенные, они думали лишь о том, чтобы покинуть страну и уйти за Эльбу
![Вокруг света с киллерами за спиной [сборник] - Сергей Николаевич Синякин](/uploads/posts/books/432366/432366.jpg)
