бы сложно, если не невозможно, но в нацистской Германии уже существовали квалифицированные кадры из тех, кто руководил предыдущей программой убийств — "Aktion T-4". Названная в честь виллы по адресу Тиргартенштрассе, 4 в Берлине, "Aktion T-4" была разработана летом 1939 года как программа по уничтожению в Германии людей неизлечимо больных психическими заболеваниями и, таким образом, подготовила палачей для будущих жертв войны[67]. "Aktion T-4", возглавляемая Филиппом Булером и доктором Карлом Брандтом, была санкционирована лично Гитлером с целью расширения "полномочий врачей, для предоставления пациентам, считающимся неизлечимыми, возможности принять милосердную смерть"[68]. В течение следующих двух лет 70.273 человека были убиты либо отравляющим газом, либо смертельной инъекцией в специальных центрах "эвтаназии", таких как замок Хартхайм, недалеко от Линца, примерно в 120 милях к западу от Вены[69].
Руководителем убийств в этом зловещем замке был Франц Штангль, назначенный туда начальником в ноябре 1940 года. Служивший в своей родной Австрии с 1931 года в полиции, Штангль быстро продвигался по карьерной лестнице. Он оставался верным нацистом даже тогда, когда нацистская партия была в Австрии запрещена, а аншлюс 1938 года только способствовал его продвижению по службе. Когда криминальрат (полицейское звание) Вернер предложил ему работу в "Aktion T-4", Штангль, по его словам, испытал некоторые сомнения. "Я… я потерял дар речи, — вспоминал он, — А потом наконец сказал, что не чувствую себя подходящим для этого задания […] Он ответил, что предвидел, такую реакцию, но я должен понимать, что само предложение этой работы свидетельствует об исключительном ко мне доверии"[70]. Вернер объяснил, что Штангль не будет лично совершать убийств, поскольку это дело врачей, но он должен будет отвечать за обеспечение безопасности и контроль за тем, чтобы убийства проводились "по правилам", или, как эвфемистически выразился криминальрат, "следить за соблюдением правил, касающихся соответствия пациентов критериям". Вернер продолжал успокаивать Штангля, говоря, что он не понесёт за это никакой ответственности, и что подобные мероприятия уже совершались на законных основаниях в Америке и России. Криминальрат добавил, что акция пойдёт на пользу населению в целом, поскольку она не только будет способствовать "расовой гигиене", но и сэкономит Рейху деньги. (К концу программы были составлены графики, показывающие, сколько денег сэкономит убийство 70.273 человек к 1951 году — около 885.439.800 рейхсмарок)[71]. Штангль согласился, и это решение направило его по пути, приведшего к тому, что он стал одним из самых известных убийц в истории. В отличие от своего соотечественника Адольфа Эйхмана, Штангль руководствовался не идеологическим антисемитизмом, а чувством долга выполнять приказы. Не будучи фанатиком, Штангль всегда утверждал, что он всего лишь полицейский, выполняющий свою работу. Если кто и ярко олицетворял банальность зла, так это Штангль.
Штангль утверждал, что находясь в Хартхайме долгое время испытывал беспокойство по поводу своего нового назначения. "После первых двух-трёх дней я сказал Райхляйтнеру [другу и коллеге], что, кажется, не выдержу, — заявил Штангль, — Ведь к тому времени я узнал, что полицейского, занимавшего эту должность до меня, отстранили по его просьбе из-за проблем с желудком. Я тоже не мог есть — знаете, просто не мог"[72]. Однако, как добросовестный полицейский, Штангль продолжал исполнять свои обязанности и даже нашёл утешение у настоятельницы и священника, однажды пожаловавшихся ему, что 16-летнего мальчика с тяжелыми физическими недостатками не приняли в программу. "Как они могли отказать ему в избавлении от этой ужасной жизни?" — спросила монахиня. "Кто я такой, — рассуждал Штангль, — чтобы сомневаться в том, что делается?"[73]
Именно такой образ мышления, продемонстрированный Штанглем и другими руководителями "Aktion T-4", обеспечил им места в операции "Reinhard". Масштабы бойни в Треблинке были настолько велики, что Штанглю не потребовалось много времени, чтобы расчеловечить "груз"[74], который обрабатывала его фабрика. "Я редко различал их как отдельных людей, — говорил он. — Это всегда была огромная масса. Иногда я наблюдая за "трубой", видел их голыми, бегущими подгоняемыми хлыстам…"[75] Другим способом справиться с поставленной задачей, было просто напиться и любимым лекарством Штангля стал большой бокал бренди, выпиваемый перед сном.
Но никакое количество выпитого алкоголя не могло заглушить ужас творившийся в Треблинке. Для заключенных, многие из которых провели в лагере не более нескольких минут, прежде чем их отравили газом, эти сцены стали поистине адом. Один из выживших, Янкель Вирник, писал:
Только по прибытии до нас дошла ужасная правда. Лагерный двор был усеян трупами, некоторые в одежде, другие голые. Их чёрные и распухшие лица были искажены от страха и ужаса, глаза широко открыты, языки высунуты, черепа раздроблены, тела изуродованы. И повсюду была кровь, кровь наших детей, наших братьев и сестер, наших отцов и матерей[76].
Другой свидетель, польский железнодорожник Францишек Забецки, привел примеры крайней жестокости:
Одна мать выбросила из вагона маленького ребёнка, завернутого в подушку, крича: "Возьми все мои деньги, чтобы присмотреть за ним!". Тут в мгновение ока подбежал эсэсовец, развернул подушку, схватил ребёнка за ноги и ударил его головой о колесо вагона. Это произошло на глазах у матери, которая кричала от боли[77].
Штанглю поручили "улучшить" ситуацию, сделав так, чтобы "груз" не имел ни малейшего представления о своей участи. Жертвы вскоре оказывались на фальшивой железнодорожной станции с поддельными расписаниями и клумбами цветов. После выгрузки евреев немедленно разделяли по половому признаку, а их ценности конфисковывали. Женщин и детей отправляли налево, а мужчин — направо. Женщин загоняли в барак, где они должны были раздеться догола, прежде чем их проводили по тропинке, обнесенной с обеих сторон колючей проволокой — той самой "трубе", за которой наблюдал Штангль. "Эта тропинка вела через небольшую рощу к зданию, в котором находилась газовая камера, — писал Авраам Якоб Кржепицкий, сбежавший из Треблинки в сентябре 1942 года. — Всего через несколько минут мы услышали их ужасные крики, но ничего не видели, потому что деревья загораживали нам обзор"[78]. С мужчинами поступали аналогичным образом. Штангль гордился эффективностью своей "фабрики". "Такова была система, — говорил он, — Это сработало. И, поскольку это сработало, это было необратимо"[79].
Штангль ничего не рассказывал о Треблинке своим тюремщикам в Бад-Ишль в мае 1945 года. Он также ничего не рассказал ни своим трём дочерями, ни своей жене Терезе, навестившей его в тюрьме, где он содержался не американцами, а своими соотечественниками. "Мы мало разговаривали, — вспоминала Тереза Штангль, — но, по крайней мере, он был жив. Тюрьма, где он находился, была ужасна. Я никогда её не видела, но он мне рассказывал, что это была настоящая клетка"[80]. В июле Штангля перевели в лагерь для военнопленных Глазенбах в 5 милях к югу от Зальцбурга, где он был лишь одним из 20.000 заключенных[81]. Условия в лагере были немногим лучше, чем в Бад-Ишль,
