парках редчайших сортов тюльпанов, которые сгущались в разноцветный туман, и их замысловатым узорам вторили яркие тюрбаны и одеяния гуляющих.
Эти расточительные траты на искусство и музыку во времена, когда экономические проблемы приносили страдания множеству людей, могут показаться возмутительными, однако в ретроспективе в них можно усмотреть попытку спастись от катастрофы. Подобно общему для иудаизма и ислама представлению, что даже в самые тяжелые времена всегда найдется святой, живущий в уединении, в чьем сердце заключены равновесие и спасение мира, так же и в безрассудном легкомыслии Средиземноморья XVIII века можно разглядеть убежище для самóй возможности сохранить радость перед лицом катастрофы.
Подобно двум морякам, смотрящим в глаза друг другу, когда их корабль идет ко дну, Южная Европа и Османская империя – два противоположных берега Средиземноморья – не переставали искать взаимное вдохновение. Мотивы алла турка (турецкого стиля) стали частью стандартного репертуара галантной музыки, а орнаменты барокко и рококо вошли в палитру османского искусства и моды. То был отнюдь не снисходительный ориентализм держав Северной Европы – в средиземноморских землях очарование «иным» сохранялось как форма взаимной уверенности в том, что они охвачены единой судьбой, даже если судьба эта была поражением.
12
В отличие от состоятельных представителей элиты, которые отправились в это путешествие на кораблях искусства и музыки, средиземноморских интеллектуалов вдохновляли иные противоречия. Их дискуссии и произведения были наполнены отголосками Просвещения, побуждавшими к поиску нового представления о свободе. Эти люди полагали, что обществу требуются реформы, которые очистят культуру от суеверий и освободят социальные структуры от оков привилегий и коррупции. Должный путь к достижению свободы пролегал через создание нового образа жизни в согласии с вечными ценностями разума.
Исходно средиземноморские революционеры были уверены в силе своих философских аргументов, способных подтолкнуть массы в направлении реформ. Но ближе к середине XIX века стало очевидно, что реальное положение дел в Средиземноморье требует иного подхода. Наследники Французской революции с ужасом обнаружили, что люди отдают предпочтение старой, но надежной несправедливости вместо того, чтобы смело шагнуть в будущее, построенное на абстрактных идеях. Чтобы завоевать сердца людей, революционерам требовалось создать идеологему, которая будет столь же проста, как и прежние, но окажется способной вызывать более сильные эмоции. Именно так революционеры, преисполненные благих намерений, объединили свои рациональные аргументы за свободу с эмоциями, которые пробуждала новая идея – нация.
До этого момента чувство принадлежности к «нации» преимущественно выступало способом сохранить во времена гонений подобие автономии для разрозненных меньшинств, таких как евреи. Однако в руках интеллектуалов XIX века «нация» превратилась в нечто совершенно иное: это было уже не незримое пристанище для тех, кто потерял свой дом, а могущественное божество, способное раздробить поверхность Земли на независимые части и расколоть человечество на группы, у которых нет ничего общего. В сочетании с расизмом, приобретавшим всё более «научный» характер, нация становилась тем обличьем, в котором разные этнические группы вступали в игру с нулевой суммой, дабы установить, какая из них является избранной от природы, чтобы править остальными.
Воспламенив эту взрывоопасную идею, революционеры обнаружили, что их призыв к реформам получает признание в массах. По всему Средиземноморью возникали новые подпольные группы, которые объединялись вокруг идей чистоты культуры и этноса и призывали к полной политической автономии. Терминология, которая прежде использовалась лишь для обозначения той или иной географической локации или языковой группы, например «Италия» или «Греция», превращалась в политический боевой клич. Стремясь помочь людям смириться с мыслью о принадлежности к этим новым воображаемым сообществам, интеллектуалы взялись за исторические исследования, чтобы доказать – на «фактическом» основании, в соответствии с притязаниями эпохи, – древнее, а то и «естественное» происхождение различных национальных единиц.
Вскоре «нация» заняла место «свободы», став новой движущей силой времени. Если остатки старого порядка и требовалось низвергнуть, то причиной тому уже были не страдания, которые они причиняли реальным живым людям. Порок прежних монархий, в особенности мультикультурных империй, теперь усматривался в том, что они препятствовали развитию уникальных судьб наций, которые входили в их состав. Именно поэтому образцом для подражания для средиземноморских революционеров стала Британская империя: сочетание либерализма, монархии и аристократии обеспечивало глобальную гегемонию одного национального государства – Англии, сохраняя ее характер от заражения духом «второстепенных» подданных, будь то ирландцы или индийцы. Средиземноморские интеллектуалы не выносили за скобки ни тяготы британских трудящихся масс, ни угнетение, которое приходилось терпеть колониям, – однако подлинным субъектом истории в их глазах была именно нация, а не человек.
13
Попытки европейских революционеров найти прибежище от собственных политических злоключений в той самой Османской империи, которая воплощала всё ими презираемое, может вызвать усмешку. Отсталость, коррупция, бедность, религиозное мракобесие и нечувствительность к автономным стремлениям входивших в нее народов – всё это было свойственно Османской империи. Тем не менее всякий раз, когда в какой-нибудь европейской стране терпела поражение либеральная или национальная революция, устроившие ее заговорщики стекались в османские города. В Стамбуле, кишевшем зарубежными революционерами, их присутствие терпели, пока оно не представляло непосредственных угроз местным властям.
В середине XIX века – ровно в тот момент, когда ушли в прошлое последние средиземноморские пираты, – в путь отправилось новое поколение отступников. Турецкие реформаторы эмигрировали во Францию и Великобританию, чтобы усвоить нравы эпохи Модерна, а европейские изгнанники собирались в османских кофейнях, обсуждая замыслы грядущих революций в своих странах.
Впрочем, культ нации разделяли не все средиземноморские интеллектуалы. Утопические социалисты, коммунисты и анархисты видели в границах между нациями лишь способ, с помощью которого правящие элиты способны более эффективно контролировать своих подданных. С точки зрения сторонников этих течений, революция, которая не переворачивает социальные структуры ради всеобщего освобождения, не вправе называться таковой. Подобно гностикам – «диверсантам» поздней Античности, они стремились к ниспровержению любой утвердившейся власти, при необходимости с применением насилия, пока каждый не сможет вернуть себе право жить в мире, напоминающем рай.
Отовсюду изгнанные,
пройдем мы от одной земли к другой,
проповедуя мир, отвергая войну.
Мир – угнетенным,
война – угнетателям[216][217].
Особенно активно в Османскую империю перебирались итальянские анархисты – их было столько, что они сформировали третье по численности анархистское землячество после собственно турок и армян[218]. Именно среди этой общины скрылся Чезаре Камильери, соучастник убийства короля Италии Умберто I, после обращения в ислам принявший имя Асан бин Абдулла[219].
Благосклонное отношение османский мир получил и у еще одной группы европейских интеллектуалов. Те из них, кто продолжал придерживаться идей Французской революции, превозносил османскую державу за беспрецедентные для Европы толерантность и свободу. Итальянский революционер Альфио Грасси в своих полемических сочинениях противопоставлял тираническое правление, которое британцы навязали своим колониям, автономии, предоставляемой
