века. В остальном здесь привычно задействованы тщательная аргументация и прояснение смыслов, к которым на протяжении всей истории прибегало большинство великих философов. Стремясь к ясности и точности, проясняя понятия и связи между ними, используя новые логические инструменты и внимательно относясь к научным идеям, способным пролить свет на философские проблемы, философы-аналитики уделяют больше внимания деталям, нежели масштабным, обобщающим картинам изучаемого предмета. Ключевые проблемы (как уже упоминалось выше: истина, значение, познание, природа разума, этические понятия), разумеется, не новы для философии и занимали в ней центральное место на протяжении всей ее истории; новизна же заключается в том, чего философы смогли достичь при их рассмотрении благодаря вниманию к деталям и усовершенствованному логическому инструментарию.
Лучший способ объяснить, что такое аналитическая философия, — показать ее в действии. То, что кембриджский философ Фрэнк Рамсей, трагически скончавшийся в молодом возрасте в 1930 году, назвал «парадигмой философии» — это теория, выдвинутая главным основателем аналитической философии Бертраном Расселом. Суть этой теории заключается в том, что если проанализировать глубинную структуру наших высказываний, используя логику для того, чтобы сделать эту структуру абсолютно явной, то можно решить целый ряд важных философских проблем. Объяснение этой идеи требует некоторого контекста, который изложен ниже.
Вспомним, что Джон Локк в третьей книге (озаглавленной «О словах») своего «Опыта о человеческом разумении» выдвинул идею о том, что значение слова — это идея в уме того человека, который его использует. На первый взгляд это кажется вполне правдоподобным, однако даже краткое размышление показывает, что это не может быть верным. Идеи приватны, слова публичны; слова должны иметь одно и то же значение для большинства тех, кто ими пользуется, но как можно быть уверенным, что идея в уме одного человека совпадает с идеей в уме другого, когда они оба используют одно и то же слово? Теория Локка предполагает, что в процессе общения происходит следующее: идея кодируется в устную речь или письмо, передается с помощью звуковых волн или знаков на бумаге, а затем декодируется слушателем или читателем. Но каковы эти отношения кодирования и декодирования? Возникает та же проблема, что и прежде: где гарантия, что инструкции по кодированию у отправителя и получателя совпадают? Что гарантирует, что то, что имел в виду отправитель, понимается получателем точно так же? И снова: что представляет собой идея, «подразумеваемая» общим термином, например «собака» — это мысленный образ конкретной собаки определенной породы, определенного размера и окраса, или же это образ смеси всех пород, размеров и окрасов? Если первое, то как он может представлять всех собак? Если второе — то как вообще может существовать подобный образ?
В свете трудностей, связанных с предположением Локка, напрашивался более убедительный и, по сути, очень старый взгляд: значение слова — это то, что оно обозначает. Это предположение тоже может показаться правдоподобным. Если вы хотите объяснить кому-то значение слова «носовой платок», хороший способ — показать ему квадратный лоскут хлопчатобумажной ткани, предназначенный для того, чтобы вытирать лоб или сморкаться. Этот взгляд называют «денотативной теорией значения». К сожалению, лишь некоторые слова в языке — существительные — обозначают вещи; другие слова — глаголы — несут информацию о действиях или событиях; третьи — прилагательные и наречия — описывают свойства вещей или характер событий; а есть и такие слова, которые ничего не обозначают и не описывают, а лишь выполняют служебные функции в предложении, например «и», «или», артикли и тому подобные. (У этих маленьких слов громкое название: их называют «синкатегорематическими».) Кроме того, многие существительные обозначают вещи, не существующие в пространстве и времени, а являющиеся вымышленными, например единороги и божества, или абстрактными, как число девять и свойство белизны. Разумеется, реалист в отношении универсалий сказал бы, что слово «белизна» обозначает реально существующую вещь, но, как уже неоднократно показывалось на предыдущих страницах, эта точка зрения как минимум спорна. Но что делать с «единорогом» и ему подобными? Что обозначает это слово? Соответственно, подобные вопросы создают серьезные трудности для денотативной теории.
Эти трудности хорошо иллюстрируются соображением о том, что если для наличия значения слово должно что-то обозначать, то из этого следует, что любое осмысленное слово обозначает нечто существующее. Таким образом, слово «единороги», будучи осмысленным, должно обозначать единорогов; а поскольку мы не считаем, что единороги существуют в пространстве и времени как физические объекты в зоологическом царстве, мы вынуждены прийти к мысли, что они должны обладать каким-то нефизическим существованием. Одно из предположений состоит в том, что они не существуют, а субсистируют — это некое «полусуществование», неудобная и туманная метафизическая категория, которая кажется созданной исключительно ad hoc, чтобы подпереть денотативную теорию значения. Из этого вытекает абсурдное следствие: если я скажу «мой миллион первый брат», у меня тут же появится миллион субсистирующих братьев в дополнение к моему единственному настоящему брату из плоти и крови.
Бертран Рассел разделял мнение, что значение — это денотация, и поначалу полагал, что это вынуждает нас признать идею субсистирующих сущностей. Однако затем его «живое чувство реальности», как он сам его называл, взбунтовалось против этой идеи, и он нашел решение проблемы: как сохранить денотативную теорию значения, избежав при этом перенасыщенной онтологии (каталога того, что существует), которой эта теория, казалось бы, требовала. Решение заключалось в том, что в языке есть всего два слова, являющиеся подлинно денотирующими выражениями, а все остальные термины, кажущиеся денотирующими, на самом деле представляют собой замаскированные «дескрипции» (описания). Эти два подлинно денотирующих слова — указательные местоимения «это» и «то», которые гарантированно обозначают нечто при каждом своем использовании, как когда мы указываем на объект и говорим: «вон та штука». Но когда мы используем слово «единорог», мы употребляем его как сокращение для фразы «нечто, обладающее свойством быть единорогом», а поскольку нет ничего, о чем можно было бы сказать «это (или то) обладает свойством быть единорогом», оно ничего не обозначает.
Рассмотрим, как работает этот анализ применительно к следующей проблеме: предположим, кто-то говорит «нынешний король Франции мудр» в то время, когда во Франции нет короля. Истинно это утверждение или ложно? Нам интуитивно хочется сказать, что оно ложно. Но делает ли это истинным утверждение «нынешний король Франции немудр»? Опять же, интуитивно хочется ответить: нет, оно ложно. Таким образом, оба утверждения — и то, что нынешний король Франции мудр, и то, что он немудр, ложны. Как такое возможно? Если одно из утверждений ложно, разве противоположное не должно быть истинным? Но поразмыслив немного, мы понимаем, что причина ложности обоих утверждений кроется в том, что никакого короля
