заботит дальнейшая судьба, да и само выживание в качестве Европы, должна себе задать и ответить на него, – но который так и остается незаданным из-за избыточного мора-лизаторства и безаппеляционности при комментировании военных действий на Украине. А именно: действительно ли США – лучший и единственный партнер Европы в XXI веке?
Захочет, да и сможет ли она быть еще более стратегически и экономически зависимой от США в XXI веке, чем была в XX, причем не разделяя с США их культурную гегемонию? Ведь в культурном плане – и это по большей части упускается из виду – не так уж многое связывает Запад через Атлантику.7 А культура собственно и есть основание любых отношений. Только стратегические или экономические трансатлантические отношения, какими бы прагматичными они ни были, обречены на провал в долгосрочной перспективе, так как со-здают зависимость там, где доминирует духовное отчуждение.
Никакое партнерство этого не переживет! И речь здесь идет не о демонизации США, а о том, что имеет в виду Европа, когда говорит, что защищает свои ценности. И о том, какого партнера для защиты этих ценностей она ищет. Кто хочет Европы, должен начинать с культуры, – говорил еще Жан Монне.*
* Ср.: «Si je devais tout recommencer, je recommencerais par la culture».
Цит. по – https://defr.abcdef.wiki/wiki/Jean_Monnet . – Прим. перев.
Что такое Европа?
Тот, кто пускается в разбор бесконечного количества скопив-шихся за последние несколько десятилетий книг о Европе, ее идее о самой себе, ее идентичности и ее политическом проекте; кто погружается в это почти томительное раздумье или даже мудрствование о Европе, ее целях, желаниях, ее само-описаниях и самоприписываниях за десятки лет философских, политических, культурных или литературных размышлений; кто листает учредительные тексты, сформировавшие Европу, от антифашистского манифеста Вентотене (1941) до деклара-ции Лакена (2001), обосновавшей европейский конституционный процесс; кто читает речи Альтиеро Спинелли, Гельмута Коля, Франсуа Миттерана или Вацлава Гавела; кто вчитывается в академические тексты Юргена Хабермаса и Жака Деррида начала века8 или более поздние европейские манифесты9 о том характере, который должна иметь европейская конституция или порядок, – тот вновь и вновь сталкивается с одними и теми же понятиями, описывающими сущностное ядро « европейскости»: субсидиарность, культура и разнообразие.
Солидарность, регионы и граждане. Автономия, кооператив-ное товарищество и общее благо. Секуляризм и вера. Бунт и революция. Единство, федерация и республика. Эстетика и разум. Cообщество. Мир. Свобода и равенство. Таковы европейские ценности, которые Лоран Годе впечатляюще описывает в поэме «Европа: пир народов».
Европа – это (лаконично резюмируя): устранение гильо-тины, но не смертной казни; она – мать Просвещения, а не за-претов на высказывание. Европа – изобретение республики от Платона до Канта. В Европе в 1789 году подданные стали гражданами и политическими субъектами, Европа – антифео-дальна, а не плутократична. Европа – это страна «маленько-го человека», старейших в мире виноградных лоз, региональ-ных сортов пива и сигарет Gitanes, вздыхающего аккордеона и органа, – от Варшавы до Мессины. Это Пазолини, а не Голливуд. Европа – это профсоюз Solidarność, а не гестаповское «Jawoll». Европа – это не «шахматная доска» Бжезинского, она не геостратегический актор, но и не территория геостратегических вожделений других. Почти у каждого в Европе есть предок из другой страны, и почти каждая европейская се-мья может рассказать историю про войну или беженство. Европа мятежна, да, она мать революции10, от Парижа до Петербурга – эгалитарная, а не буржуазная. Европа – это бунты против социальных недостатков, а не преклонение перед «рокфеллеровскими карьерами». Европа – это крестьянские восстания против дворян и это ее придворная культура, континент классической музыки, земля романских церквей и со-боров от Барселоны до Милана и Кёльна. Европа – это живопись от Леонардо да Винчи до Пикассо. Европа – это свобода слова от Вольтера до Розы Люксембург. Любой, кто вырос в Европе, от Дублина до Афин – все равно, где именно, – знает, что такое есть Европа, впитал ее единство в разнообразии и наслаждается этим «европейским Вавилоном», который не имеет ничего, абсолютно ничего общего с унифицирован-ной (не)культурой Starbucks, ныне затянувшей США, как плесень. Возможно, любой пребывающий в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе и считает это great. Но всякий, кто находится в Киеве, Петербурге или Москве, знает, что он – в Европе, потому что нет Европы без Достоевского, Большого театра или Чехова. Сейчас Европа посредине культурного разрыва и вопрос стоит так: по силам ли вообще еще для американизированной Европы производить такие иконы европейского искусства, кино и музыки, как Вим Вендерс, Пьер Паоло Пазолини, Клод Шаброль, Эдит Пиаф, Жак Брель или Йозеф Бойс. Они – реликты той культурной Европы, которая потеряла себя.
Европейская культура – в результате длившегося несколько веков процесса ее развития (от живописи до музыки и архитектуры) – стала мировой культурой. Но в последние полвека эта европейская культура все больше интерпретируется Соединенными Штатами. Эта американская интерпретация европейской мировой культуры сильна и обеспечивает «мягкую силу» США, пока она остается единственной. Потенциалом поставить под вопрос американскую интерпретацию европейской культуры в настоящее время обладает только Россия. Внутри европейского культурного пространства только Россия обладает достаточной государственной независимостью, чтобы и в поле культуры отстаивать собственную точку зрения. Складывающийся таким образом интеллектуальный и культурный потенциал России создает сопоставимость, которую Соединенные Штаты, возможно, опасаются даже больше, чем российского ядерного оружия. На этом фоне понятно, что США в первую очередь заинтересованы в том, чтобы сло-мить государственный суверенитет России до того, как память о культурной, русско-европейской связи станет политическим искушением, способным вдохновить Европу на эмансипацию.
Ведь Европа – это «Республика ученых» ( Republiques des Lettres), пристанище Духа, Третьего, « tertium non datur»*.
* tertium non datur ( лат.): «третьего не дано». – Прим. перев.
Уже хотя бы поэтому Европа не может жестко позиционировать себя политически, стратегически или экономически, не может ставить себя в культурном смысле на одну сторону, быть односторонней. Ей нужно защитное пространство между «Кимерикой», некое «междустранье», «промежуточная страна» (ein Zwischenland), новая форма европейской государственности, которая позволит ей развернуть эти ценности. И теперь ее, эту форму, следует осмыслить заново, чтобы у Европы был какой-то другой шанс, кроме превращения в американизиро-ванный обрубок.
Глубоко внутри, в сокровенном Европы существует «ЕСтопия» ( EUtopia) 11, и она гуманистическая, антифашистская, ан-тивоенная, интер националистская и антикапиталистическая.
Это следует из всех ее основополагающих текстов12, и именно эта Европа вновь и вновь возрождалась из руин национализма и раскрученного капиталом милитаризма. Таким образом, Европа – это антитеза национализма, милитаризма и капитализма. Но именно
