Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 157
При Селевкидах достигла Сирия высочайшей степени своего развития. Она едва ли не самый блистательный из обломков эфемерной империи Александра. Борения с соседним Египтом и с северными племенами — армянами и парфянами — не переставали тревожить царство, потрясаемое в то же время внутренними враждами потомства Селевка Никатора. Затем, едва отдохнула она под римскими орлами, не прошло и полувека, Сирия является лучшей, богатейшей роскошнейшей провинцией Римской империи и оспаривает у самой Греции пальму эллинического образования, так счастливо привитого в ее почву сподвижниками Александра. При преемниках Константина Антиохия делается второй столицей Востока и школой христианской философии. Новые бедствия настигают ее при нашествиях персов, и вскоре затем делается она добычей полудиких арабов. Покрытая пеплом своих городов, в полвека оправляется она, наделяет арабов сокровищами греческого образования и удивляет мир преизбытком своего благосостояния, блеском халифата и возрожденной наукой. Даже в эпоху крестоносцев, после внутренних борений раздвоенного духовного и гражданского наследия Харуна эр-Рашида и после нашествий диких сельджуков, Сирия, уже лишенная светильника науки, столько раз в ней просиявшего от веков незапамятных, еще цветет торговлей и пышной своей промышленностью в краткие промежутки мира.
При всех обуреваниях последовавшего затем мрачного трехвекового периода торговля и промышленность не перестали процветать в сем краю, так щедро одаренном природой; доказательством тому служат богатства, почерпнутые в нем мореходными республиками Италии. Затем османское завоевание включает Сирию в состав империи, под эгидой которой эта страдальческая страна освобождалась от внешних напастей и внутренних борений.
Османское завоевание подобно римскому долженствовало даровать Сирии новую эру благосостояния и содействовать развитию жизненных ее сил при мощном правительственном деспотизме, способном укротить мелочной деспотизм эмиров и феодальные их распри. Но с того времени Сирия более и более увядает и бледнеет, ее промышленность и торговля приходят в совершенное изнеможение и народонаселение постоянно истощается.
Как ни пагубно турецкое управление и по своим началам, и по своим последствиям, уже усмотренным нами в политических судьбах Сирии, однако мы должны с беспристрастием сознаться, что оно предпочтительнее всем тем правлениям, которые ему здесь предшествовали со времени цветущей эпохи халифата […] В состав Османской империи вступила она именно в ту самую эпоху, когда гений западных мореходцев открывал торговле новые пути и отнимал у восточного берега Средиземного моря неоцененную монополию сношений между Западом и внутренними странами Востока, Индией и Персией. Не сабля Селима, но компас Васко да Гамы положил конец древнему благосостоянию Сирии. Предоставленная самой себе, лишенная тех богатств, которые извне втекали в ее жилы, она три века чахнет и дичает. В наши дни нанесен последний удар ее промышленности соперничеством Запада, вооруженного паровыми машинами противу рукоделия Востока, противу ткацких станков, завещанных Тиром и Сидоном далекому потомству, простых станков классической старины, к которым привязано оно, ибо целых три тысячелетия ими сбирало оно дань с Востока и с Запада.
Но если промышленность края осуждена скорой смерти, если его богатая почва иссохла под дуновением политических ураганов, которые уже столько веков сряду сгоняют народонаселение то в горы, то в пустыню, — все эти бедствия могли бы вознаградиться с избытком преимуществами географического положения Сирии, лишь бы торговля и мореплавание возвратились вновь к древнему своему пути, чему и в наше время были попытки.
Еще в век Соломона и Гомера безземельная республика Тиро-Сидонская делалась центром всемирной торговли, покрывала моря своими флотами, насаждала берега Средиземного моря цветущими колониями, куда изливала она преизбыток собственной жизни. Тир и Сидон превзошли Египет деятельностью своего гения и предшествовали Греции в успехах гражданственности. Не другому чему мы должны приписать это замечательное явление, а географическому положению Сирии. Занимая восточный берег Средиземного моря, этой жизненной утробы древнего мира, она была предназначена провидением на великий подвиг морального и материального влияния Востока, сего первенца человеческого рода, над младшими племенами, заблудившимися в первобытном состоянии на далекий Запад и предопределенными к наследию тройного луча религии, науки и гражданственности, взлелеянных первоначально Востоком.
Между тем как Центральная Азия чрез Кавказ и северные степи выбрасывала в Европу дикие колонии пелазгов, этрусков и скифов, гражданственность и религия проникали в нее южным путем чрез Сирию и Египет. Египет заблаговременно достигал развития самобытного при религиозном и политическом единстве. Долина Нильская делалась ложем уединенного, таинственного развития племен земледельческих, все жизненные силы этих племен целые тысячелетия расточались на внутреннее их бытие; их эмблемы изрыты в Карнаке и в Абу-Симбеле внутри земной утробы. Сирия, напротив того, по самому образованию своей почвы, своевольно прорезанной горами и обтянутой с трех сторон морем и пустыней, была, кажется, предоставлена всегдашнему движению племен, вольной их жизни, постоянному раздроблению их, а не слитию ни в гражданское, ни в религиозное единство. Здесь было искони как бы перепутье всех религий. Индийская теогония разоблачалась [лишалась] в Сирии своего мистического покрывала; символы Востока, учение халдеев и магов и темные предания первого возраста человеческого оживлялись дуновением западных зефиров, переплывали в Грецию, увлекаясь гением сей страны, и проявлялись в новой их родине то веселыми мифами, то поэтическими аллегориями, будто самородные творения племен эллинических.
Между тем как восточные мифы Вакха индийского, Геркулеса финикийского, Аполлона халдейского и Венеры ливанской сроднились на греческом Олимпе с греко-египетскими мифами, племя Израиля, сохранившее в своем кочевании от верховьев Евфрата до берегов нильских предания о едином истинном боге, спешило сбросить иго фараонов и вырваться от оседлой жизни Египта. Под своим боговдохновенным вождем, которого греки называли жрецом египетским[250], оно возвращалось в это время к кочевым своим правам, скиталось сорок лет в Аравийской пустыне, и новое его поколение, очищенное от осквернений языческого Египта и внявшее слову древнего откровения, вступало торжественно со Скинией Завета в Сирию, в свое обетованное наследие.
Десять веков продолжало оно здесь упорную религиозную борьбу с окружавшими его племенами, и ряд пророков предостерегал избранное племя Иеговы от заразы языческой среди тройственного влияния учений египетских, индийских и месопотамских, которые обступали Сирию и преображенные ею проникали в западный мир с торговыми ее колониями. Прозелитизм был чужд преданиям израильского народа. Пребывая верным коренному закону соплеменных ему арабов о чистоте родословной, он чуждался всякого сообщества с побежденными и тщательно закрывал от них врата своего святилища. По этому обстоятельству, если, с одной стороны, Моисеев закон не распространился в Сирии даже в эпоху могущества еврейского народа подобно другим религиям, зато он сохранил свою чистоту, оставаясь недоступным всякому внешнему влиянию.
Но слово Моисеево было искони заронено в Египет; сквозь туманы нильские проникло оно в Грецию, озарило школы Пифагора и Платона и вдохнуло новую жизнь в философию, которую отцы церкви назвали впоследствии предчувствием христианства. Когда же времена преисполнились и сама Греция стала отражать на Восток свои философские учения, первоначально зажженные у таинственных светильников Востока, когда Платоновы теории стали отзываться в самой синагоге, обуреваемой сектами фарисеев и садукеев, и когда наступил предсказанный пророчествами час, то в Сирии, среди гор Иудейских, на скале Голгофе свершилось преобразование древнего мира.
В продолжение трех веков, до самого воцарения христианства в новой столице всемирной империи, Сирия является духовной столицей обновлявшегося мира, освящается кровью святых мучеников и оглашает таинственный Восток исполнением ветхозаветных пророчеств. Она населяет святыми пустынниками египетскую Фиваиду и красноречиво проповедует божественное слово в Греции, где сосредоточивались в эту эпоху умственные силы западного и северного миров. Вместо упорной религиозной борьбы Израилева народа против небольших племен Сирии весь древний мир благоговейно внемлет проповеди, текущей животворной струей по всем направлениям от берегов сирийских. Предания ветхозаветные и беспощадные казни целых племен заменены страдальческим терпением провозвестников Нового Завета, которые не мечом проповедовали слово спасения, но смиренно предавали себя по примеру самого спасителя мечу своих гонителей.
Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 157
