и вольные рабочие для расширения лесозаготовок. Так постепенно менялся состав населения, и былой старообрядческо-крестьянский облик уступал место новым поселенцам.
Впрочем, вот мы и проехали над речкой Ухваж, выше по течению которой когда-то стоял один из главных подвинских старообрядческих скитов. Мы в Авнюгском – поселке с некогда крупнейшим на всю округу леспромхозом, владевшим 60-километровой узкоколейкой, уходившей в тайгу дальше, чем все старообрядцы. Несколько поворотов по песчаным улицам – и мы у «посадочной», в месте, откуда начинается одно из самых душевных железнодорожных путешествий.
– Ну, здравствуй, Миша, здравствуй. Как что у вас? – встречает со своей фирменной улыбкой Борис Петрович.
Петрович везет на Сойгу
Когда в Европе, куда ни глянь, глаз встречал следы человеческой цивилизации, а автохтонные девственные леса с населявшими их диковинными зверями остались разве что в сказках и на старинных полотнах, высадившиеся на острове Тасмания участники экспедиций были поражены удивительной сохранностью местной архаичной флоры и фауны. Даже в наши дни многие острова сохраняют особый образ жизни, отделенный от материков толщей воды, чем привлекают жаждущих неизведанного туристов.
Нечто похожее мы находим и в отдаленных уголках материка, отделенных от центров цивилизации не морем, а глухими лесами и долгими часами пути. Неслучайно один прекрасный сайт назвал такие места «малыми островами», подчеркнув их общую черту – сохранность аутентичной атмосферы, защищенной от влияния глобализации стеной расстояний, лесов и информационного вакуума. Я не раз оказывался на подобных «островах», путешествуя по заповедным железным дорогам, и в конечном счете осознал, что самым ценным элементом таких заповедников остаются не пейзажи, а люди. К счастью, я ни разу не разделил судьбу экспедиции Кука, но, напротив, встретил в этих людях редкую концентрацию двух абсолютных величин нашего существования, искусно воспетых Тарковским в его фильмах: любви и самопожертвования.
…Был поздний полдень прохладного ноябрьского дня; небо играло быстросменяющимися красками, подгоняемыми спешащим куда-то ветром. На улицах поселка Авнюгского было пустынно, как и у «посадочной» – деревянного сарайчика с платформой у рельсов узкоколейки. Сегодня поезда нет в расписании, но мы все равно пришли – в какой-то детской надежде отправиться в путешествие по железной дороге.
На помощь приходит свет в окнах местной библиотеки. Там для нас выписывают поезд вне расписания (мужика с дрезиной) и даже договариваются о ночлеге в деревне Поперечка – конечном пункте 30-километровой узкоколейки. Ее грузовая функция канула в Лету вместе с государственным леспромхозом, но осталась функция социальная: железная дорога по-прежнему соединяет «агломерацию» Соезера – два поселка у устья речки Сойги, впадающей в озеро Соезерское, – с остальным миром. На озере давным-давно поселились монахи, ищущие уединения в водораздельных таежных лесах, а чуть поодаль уже в советское время возникла та самая Поперечка – модельное микропоселение освоителей леса, со своей инфраструктурой, культурой и… поездом до материкового коммунизма. Коммунизм так и не построился, леспромхоз развалился, и даже монахи уже не уединяются – но кто-то все еще живет там, куда вот-вот отправится наша дрезина.
В тот первый раз я быстро переполнился впечатлениями от пути и потерял счет деталям, сменявшимся под звонкий стук колес «пионерки» и фырканье выхлопной трубы, прямо под которую, как потом оказалось, съехал мой рюкзак, впитав в себя всю гамму ароматов бензина АИ–80. Поросль березы сменялась дородными раменями, а те – необъятным болотом; проскочили речку с водой темнее, чем ноябрьская ночь; какие-то лесные зимовья, резкий поворот – и снова густой лес, речка, болото, над которым вдруг из-за сиреневых облаков выглянуло яркое апельсиновое солнце, чтобы уже через несколько мгновений обозначить конец короткого осеннего дня. Через несколько поворотов мы приехали на станцию с двумя путями, несколькими сараями и полным отсутствием признаков жилых строений. «Вот она, зловещая Поперечка», – закралась мысль, но тут же развеялась встречей с Валентиной – хозяйкой дома, принимавшей нас на ночлег. А Поперечка оказалась уютным поселком по оба берега речки Сойги – оттого и название.
Сначала была баня, остывавшая за кем-то, но все равно баня – это приземленное сумеречное пространство, где жар и пар делают свою мистическую работу. Потом мы ужинали, смеялись вместе с Валентиной, угощались и настойками, слушали про жизнь на Сойге… Я лишь помню, что разморился до состояния, когда сон берет за плечи и кидает в свое царство безо всяких «но». Утром, еще в сумерках, мы быстрым шагом шли по лесу в сторону святого места на берегу озера. На обочинах то там, то тут лежали тончайшие наброски ноябрьских белых покрывал. Первые отблески дневного света были встречены на кровле деревянной колокольни, откуда открывался вид на всё сакральное место: вдающийся в озерную гладь небольшой полуостров, на котором в высаженной монахами кедровой роще покоится ансамбль монастыря и погост при нем. Чуть поодаль – сама деревня Соезерская Пустынь, составленная из крепких двухэтажных пятистенков, обрамляющих берега вытекающей из озера Сойги. Едва ли с десяток изб обжиты зимующими деревенскими, так что над всем пространством берега царит глубокая тишина, усиливающая ощущение святости.
Так же бодро мы возвращаемся в Поперечку, и свежее видéние быстро ускользает в разряд удивительных миражей. Быстрые объятия с улыбчивой Валентиной и посадка в поезд по расписанию – тепловоз и вагон, который местные школьники расписали цветами. Я стою в тамбуре восхищенным зрителем: рельсы убегают из-под поезда, колеса отстукивают звонкий ритм – сначала первая пара, потом вторая. Вагон раскачивается из стороны в сторону, внутри чувствуется присутствие людей, объединенных невидимой нитью. Вдруг остановка посреди леса; не успеваю я осознать момент, как раскрывается дверь, и в нее буквально залетает холщовый мешок в метр высотой, набитый брусникой. Затем другой, и я от неожиданности неловко пячусь в другой конец тамбура. Наконец залезают двое парней: шапки на макушке, потертые ватники – собирали вот два дня, везем на сбыт, тем и живем. Поезд трогается, и теперь вместе со всеми пассажирами на стыках пути слегка подпрыгивает и осенний лесной урожай.
Несколько лет Сойга и ее обитатели жили во мне теплым воспоминанием. В следующие разы я уже приезжал с группами туристов в мир Бориса Петровича. Крепко сложенный, с южными, немного цыганскими чертами лица, он стал незаменимым хранителем благополучия соезерского края. После развала леспромхоза он, бывший машинист на вывозке леса, взял под свою опеку линию до Поперечки, а заодно стал и местным депутатом, и радетелем за водопровод в Авнюгском. Казалось бы, уже эти дела должны отбирать всю энергию, но Петрович с радостью организовывал наш прием, в чем ему помогали и дочка с супругой, и уже знакомая нам Валентина, и староста Поперечки.
– А где твой машинист, Борис Петрович? – спрашиваю я севшего за пульт управления тепловозом героя.
– Да вот, сбежал он, в Архангельск! Здесь у него жена
