два человека в сапогах вышли на сырую песчаную дорогу, обставленную с двух сторон крепкими рублеными избами с крашенными в белый цвет маленькими окнами. По небу мчались разные фракции облаков, перебирая тысячи серых нот. Дорога эта идет в две другие деревни с суммарным населением в человек тридцать, и проезжающая мимо машина может стать единственным событием за день. Но дальше началась череда чудес: вдруг возникла попутная «буханка», довезшая счастливца до ближайшего (в 20 километрах) рейсового автобуса типа ПАЗ. Тот отходил через несколько мгновений, а прибывал на станцию за час до поезда до Нижнего Новгорода, на который удивительным образом в продаже нашлись билеты. Следующим утром «Сапсан» до Москвы, смена сапог на ботинки, свитера на пиджак – и вместо северного оканья снова офисный жаргон.
За четыре дня в один круговорот смешались московские такси, фирменные и не очень поезда, узкоколейка с лесорубами, скачущий на бетонных плитах пазик и мнущая песчаные колеи «буханка» из небытия. Не раз от поездок по России оставалось подобное ощущение: неужели это все существует в одном пространстве и времени? Многим это понимание широчайшего диапазона социокультурных реальностей дано с детства благодаря связи с живущими в деревнях бабушками и дедушками. Они превратились в атлантов, держащих на себе истоки заложенного в нас культурного кода и вложенной в него душевности. Эти истоки теряются, как та дорога к крайним таежным деревням. Но пока еще по ней нет-нет да и проедет полная чудес «буханка».
Станционный запах угля, скрип половиц в бабушкином доме, застольное пение на именинах, догорающая махорка, молодая огородная картошка с осенними опятами да сметаной, паром «Евгений» через полноводную реку и еще бесконечное множество примет и делают ту самую периферийную дичь такой ценной и притягательной. Заповедной, но живой и досягаемой. В этой среде и зарождается душевность железных дорог и романтика поездов.
На более практическом уровне романтику поездов стоит искать там, где плоды основательного железнодорожного строительства прошли зенит своего развития и вместе с окружающими территориями были поглощены стагнацией смыслов и начищенных перронов. Добрая половина железнодорожной душевности была заложена еще на этапе создания сети железных дорог, когда в сооружение новых линий вбухивались невиданные средства. Причем отвечавшие за строительство магнаты могли экономить на шпалах и после открытия достраивать сопутствующую инфраструктуру годами (этим грешили многие знаменитые концессионеры), но архитектурному оформлению и эксплуатационному обустройству уделялось самое пристальное внимание.
Даже на второстепенных тупиковых одноколейках, появлявшихся на свет благодаря инициативным заводовладельцам, возникали вокзалы, которые в наши дни считаются шедеврами региональной архитектуры. Да что там фабриканты и фабрикантки! Предприимчивый лиходей из Боровичей Николай Суздальцев, буквально спонсировавший прокладку железной дороги в свой город несуществующими деньгами и несбыточными обещаниями, подарил нам один из самых красивых и атмосферных деревянных вокзалов в России. А вдохновитель витиеватой узкоколейной линии Кротовка – Сергиевск, знаменитый инженер и писатель Гарин-Михайловский, стремился создать в своих владениях этакий строительный проект-лоукостер (правда, не вполне успешно). Но и на этой суперэкономной ветке возникли уютнейшие избяные вокзалы с легкой пропильной резьбой и обязательными буфетными и дамскими комнатами.
Дело было не только в хрестоматийных парадных вокзалах, но и в создании многокилометровых ансамблей, выполненных в едином стиле, который охватывал буквально все постройки на магистрали. Характерный пример – железная дорога от Вологды до Архангельска. Можно было найти характерные вальмовые крыши и на вологодском вокзале, и на ретираде лесного полустанка на бесконечном болотно-таежном пути к мамонтовской Русской Норвегии[1].
Хочется сказать Савве Ивановичу Мамонтову большое спасибо, потому что спустя уже почти полтора века путешествие на поезде Москва – Архангельск дарит незабываемые впечатления. Эта железная дорога пережила и бесславный конец своего создателя, и драму интервенции, и перешивку на широкую колею, и период освоения космоса инженерами и тайги заключенными… Но целые сутки можно созерцать, как бесконечная тайга нет-нет да и расступится, чтобы показать ряд крепких северных изб и изящную водонапорную башню конца XIX века в каком-нибудь финно-угорском топониме наподобие Пундуги.
Станция Серные Воды
Сооружение даже одноколейной линии вдалеке от столиц в XIX – начале XX века приводило к созданию обстоятельной инфраструктуры и местных архитектурных достопримечательностей. Железнодорожные инвесторы тех времен не чурались, например, основать посреди глухого леса разъезд и посадить какого-нибудь Семена Архипыча в казенной форме в домик с топчаном, печкой и столом, да еще и по типовому проекту с простым да декором. Так у Гарина-Михайловского живут герои рассказа «На станции»: самодовольный начальник станции Кобрян, его телеграфистка, стрелочник и сторожиха. Можно пропустить два поезда и пойти по линии до озера стрелять бекасов, пока сторожиха приготовит на станционной печи любимые щи.
Семен Архипыч видал времена с паровозами по несколько раз на дню, начальством с лацканами раз в месяц и аккуратным палисадничком за стрелочным постом. Со временем форма истерлась, линия подзахирела, декор обветшал, но все-таки это тот же Семен Архипыч – да и цветов в палисаднике стало только больше.
В вокзальном буфете
Помимо архитектурно-исторического контекста существенную роль в создании железнодорожной душевности играют порой неприметные детали. Взять, например, феномен вокзального буфета. Он стал обязательным элементом железнодорожной инфраструктуры с самого ее зарождения и в итоге перерос в целый пласт социокультурного опыта. Вот Чехов приезжает в Серпухов и сытно обедает со своей новой приятельницей на вокзале; вот Паустовский пьет чай с баранками и наблюдает за поющим мальчиком в лохмотьях на вокзале Базарного Сызгана; а вот современный буфет в Бологом, где предлагаемая шаверма подсказывает, к какой из столиц великая узловая станция чуть ближе. В Бую же сохранилась непередаваемая атмосфера неказистого, но душевного советского общепита с большим ассортиментом свежей выпечки и местных лимонадов. В такой обстановке ожидание поезда становится важной частью соприкосновения с миром заповедных железных дорог.
На вечерних станциях
Огромный эмоциональный пласт несет в себе и соприкосновение с железнодорожными деталями в темное время суток. В этом кроется одна из отличительных черт постсоветской поездной вселенной – мы привыкли отводить под путешествие самую нежную и таинственную часть суток. Если дачная электричка – это легкий флирт, полный компромиссов, то ночному купе ты отдаешься без оговорок.
Какие же детали делают подобный опыт особенно запоминающимся? Когда, например, хотелось обнять покрепче сидящего рядом любимого человека? Достаточно вспомнить обстановку вокруг: выключенный свет в теплом купе, холодная темнота за окном, то и дело прерываемая проносящимися огнями – будь то вечерний свет избяного космоса или сине-красные сигналы станционных светофоров. Именно деликатное освещение на железной дороге столь гармонично вписывает ее в мир ночной романтики. Разнообразных огней здесь великое множество, но большинство из них имеет
