– медленный, тягучий, как патока. Он целует меня так, будто у нас впереди вечность.
Но при этом его пальцы не останавливаются ни на секунду. Они продолжают своё дьявольское дело между моих ног.
Самир водит по клитору кругами – широкими, неторопливыми, сводящими с ума. То давит сильнее, то почти не касается, то снова нажимает, заставляя меня выгибаться.
Каждая клетка вибрирует, каждая мышца натянута до предела, каждый нерв обнажён и пульсирует в ожидании разрядки.
Кожа покрылась липкой испариной. Моя грудь тяжело вздымается, пытаясь поймать хоть глоток воздуха, но кислорода не хватает.
– Самир... – всхлипываю я, подаваясь бёдрами навстречу его руке. – Я...
– Водопад тут устроила, – усмехается он довольно. – Хочу видеть, как ты соскучилась. Как изнывала без меня.
– Я… Очень… Так сложно без тебя…
– Покажи, пташка. Проверим, как много ты сегодня можешь кончить. Хочу знать, что без меня не можешь.
Мне кажется – я вообще ничего не могу сейчас. На полной грани. Разрушусь в любую секунду.
Всё внутри сжалось в один тугой, раскалённый узел. Клитор пульсирует под его пальцем с такой силой, что это почти больно.
Я чувствую, как напряжение нарастает. Как оно поднимается откуда-то из самых глубин, захватывая всё новые территории.
Нет больше отдельных ощущений. Только этот невыносимый, сладкий, мучительный подъём.
Его палец внутри ускоряется. Большой палец на клиторе давит сильнее, точнее, безжалостнее.
Я закрываю глаза. Всё тело выгибается дугой. Воздух застревает в лёгких. Оргазм подбирается – огромный, всепоглощающий, неминуемый.
Внутри всё сжимается в предвкушении. Мышцы пульсируют вокруг его пальца, клитор бьётся под его подушечкой, дыхание останавливается…
И…
Ничего.
Его пальцы замирают. Резко. Беспощадно. В самый последний момент, когда разрядка была уже неизбежна.
Я распахиваю глаза. Самир смотрит на меня сверху вниз. В его глазах – тёмное, опасное удовлетворение.
– Не так быстро, пташка, – шепчет он. – Я только начал.
Его пальцы снова приходят в движение. Но теперь они не ласкают – они дразнят. Проводят по внутренней стороне бедра. Поднимаются выше, к самому лону, касаются – и тут же уходят.
Я вздрагиваю, пытаясь поймать его руку бёдрами, прижать к себе, заставить продолжить. Но Самир уворачивается. Легко, играючи.
– Сколько раз ты кончала, пока меня не было? – спрашивает он, и в его голосе – тёмное любопытство.
– Что? – я не понимаю вопроса.
– Сколько раз, пташка? Ласкала себя? Думала обо мне?
– Самир…
– Отвечай.
Я закусываю губу. Стыд заливает щёки – даже сквозь жар возбуждения. Но в этом стыде – что-то ещё. Тёмное, тягучее, возбуждающее.
– Да, – выдыхаю я. – Думала.
– И что делала?
Его палец снова находит клитор. Теперь он не уходит – остаётся, водит медленными кругами, не давая разрядки, но и не позволяя огню погаснуть.
– Пальцами, – шепчу я. – Я… Я трогала себя пальцами. Представляла, что это ты.
– Умница, – в его голосе сплошное наслаждение. – И сколько раз?
– Не считала.
– Плохо, пташка. Надо было считать. Чтобы я знал, сколько должна будешь. Каждый твой оргазм без меня – ты мне должна. С процентами. Сегодня будешь отрабатывать.
Боже. От его слов внутри всё сжимается в новом, диком спазме. Эта собственническая пошлость, эта тёмная, извращённая бухгалтерия – она заводит до дрожи.
– А ты? – выдыхаю я, пытаясь хоть как-то вернуть контроль. – Ты думал обо мне?
– Каждую ночь, пташка, – его голос становится ниже, хриплее. – Каждую, блядь, ночь.
Самир набрасывается с поцелуем, продолжая ласкать пальцами. Его губы двигаются по моим медленно, собирая каждый мой вздох, каждый стон, каждое «Самир», которое срывается с губ.
Моё тело – сплошной оголённый нерв. Я чувствую всё. Каждое движение его пальцев. Каждое дуновение воздуха на разгорячённой коже.
Каждое биение мужского сердца, которое отдаётся в мою грудь.
И его губы. Боже, его губы. Они не отрываются от меня. Целуют, ласкают, гладят.
Я чувствую себя в центре урагана – но ураган этот нежный. Он держит меня, не даёт упасть, не даёт разбиться.
– Никто, блядь, и никогда, – рычит Самир прямо в мои губы. – Никто, кроме меня, тебя касаться не будет. Только со мной будешь кончать. Поняла?
– Да!
Я выкрикиваю это, когда его пальцы усиливают напор. Внутри всё сжимается в тугой, раскалённый шар.
– Давай, пташка. Кончай для меня.
И я кончаю. Срываюсь в пропасть без страховки. Внутри всё взрывается.
Каждая клетка моего тела становится маленьким солнцем, которое вспыхивает и гаснет.
Остаётся только чистое, абсолютное, бесконечное удовольствие.
Меня разрывает на части – и собирает заново. Снова и снова, в такт пульсациям, которые всё не заканчиваются.
А сквозь эту бурю, сквозь этот ураган, сквозь эту бесконечность удовольствия я вижу глаза Самира.
И в них – огонь. Дикое, тёмное, всепоглощающее пламя, которое выжигает всё на своём пути.
Но в этом огне – не только голод. Не только похоть. Не только собственничество.
Там – удовольствие. Чистое, абсолютное удовольствие от того, что он видит. От того, что он делает это со мной.
От того, что я кончаю – для него, из-за него, благодаря ему. Ему нравится знать, как он на меня влияет.
И эта мысль пронзает меня новой волной тепла сквозь пелену оргазма.
Это не только про секс. Это про его желание, чтобы мне было хорошо. Про его потребность знать, что я нуждаюсь в нём.
И это про то, что я для него важна.
Глава 64.1
Я долго лежу под мужчиной, дрожа от пережитого. Тело – ватное, тёплое, невесомое.
Дышу часто-часто, никак не могу отдышаться. А Самир смотрит на меня, наслаждается моим видом.
– Пиздец как скучал по этому, – ухмыляется он. – Больше всего этого не хватало.
– Не нормальной еды? Не свободы? – внутри разливается пузырчастое счастье. – А меня?
– Твоего выражения лица после оргазма.
– Значит, меня.
Делаю я вывод и довольно улыбаюсь. Барс закатывает глаза. Но не спорит. А я счастливо улыбаюсь, потому что вижу. Вижу всё.
Пусть он не признаётся. Пусть он рычит, закатывает глаза и прячет чувства за пошлостями.
Но я ведь чувствую его отношение ко мне. Это совсем не тот Барс, который пугал меня в тюремной камере.
Он стал внимательнее. Нежнее. Даже когда рычит и цедит сквозь зубы – я чувствую эту нежность.
Мне вспоминаются слова Марго,
