лес. В каждом племени этих желтоволосых, голубоглазых и курносых столько, что в глазах рябит. И у кулхенов тоже красавицы есть — волосы красные, как огонь, и сами — сплошной огонь. И у роданов — сероглазые живые богини с гордой осанкой. И у мирийцев — чернокудрые крутобедрые девушки, способные вести возвышенные беседы. И у хаттушей такие, что раз взглянешь — и другую уже видеть не захочешь. И у ишимов такие есть, что даже каменная статуя возжелает. И сношаться ты можешь с любыми из них, но лишь сношаться — без официальных отношений. Жениться же тебе, молодой патриций, пристало на ферранке, к тому же — патрицианского рода. Любой иной выбор твой почтенный отец не одобрит. Я, поверь, не первый год с ним знаком.
— Да мне плевать, — вскипел Ремул, вставая с табурета, — что там мой патер скажет по поводу моего выбора. Пле-вать, ты хорошо слышишь, Кес Серпул Унула? Моя патрицианская кровь не должна быть мне обузой, понятно?
— Ты это, остынь, центурион, — поднял руки ладонями к собеседнику Серпул, — расплевался он, понимаешь. Я тебе вынужден напомнить, что я — хоть и друг твоей семьи, но еще и наместник Северной Цислимесной Таветики. У меня власти — как у хаттушского сатрапа, а ты, центурион, повышаешь на меня голос. Стыдно, Квент Ремул, стыдно. Ты письмо отца читал уже?
— Нет, не успел, — Ремул снова сел на табурет, успокаиваясь, — что он там может писать, не знаешь?
— Не открывал, — пожал плечами чиновник, — но когда мне его передавал гонец из твоего дома — сказал, что твой отец чем-то недоволен. Ты не догадываешься, чем?
— Догадываюсь, — буркнул Ремул, — тем же, что и ты. Я отцу недавно тоже письмо писал, где про нас с Хеленой рассказал.
— Если не хочешь слышать меня, — сказал Серпул, — открой письмо отца и прочти. Я думаю, он пишет ровно то, что я сейчас говорю.
Ремул достал из поясной сумки церу-диптих — две тонкие деревянные таблички размером с ладонь, искусно соединенные кольцами так, что могли раскрываться; внутренние стороны табличек были навощены, и содержали процарапанный стилосом текст. Ремул-старший не признавал новомодного пергамента и чернил, предпочитая старый, проверенный веками способ; к тому же этот способ давал то преимущество, что позволял легко стирать написанное, к чему чернила и пергамент приспособлены не были.
«Квент!» — Ремул-старший, чей почерк центурион узнал стразу, не употребил в послании сыну обычного приветствия, что не предвещало Ремулу-младшему ничего хорошего, — «Мы получили твое послание. Читай внимательно: или мой сын отказывается от самой возможности того, чтобы в моем доме бегал полутаветский ублюдок, а то и несколько — или у меня нет сына по имени Квент. Я сказал».
Ремул с грохотом захлопнул церу-диптих. Лицо его меняло цвет с бледного на ярко — бордовый.
— Квент, выпей — ка, — Серпул дал центуриону кружку с холодной водой, — похоже, я угадал с содержимым письма.
— Более чем, — сквозь зубы произнес Ремул, — так ты дашь жетон?
— Давай — ка ты успокоишься, — сказал Серпул, — дыши глубже. Завтра я решу, ладно? Вернемся к вопросу о завтрашней ритуальной охоте.
— Да, охота, — вздохнул Ремул.
— Пригласи на нее моего начальника охраны, — напомнил чиновник, — его зовут Прим Фламмул, а как он выглядит — я тебе описал. Я поговорю с ним, пусть он произведет на варваров… соответствующее впечатление своей мужественностью.
На этом беседа была окончена — Ремул вышел от чиновника и пошел искать Фламмула.
Глава 3. Клинки и герулка
Огромный преторианец — вернее, преторианский центурион, судя по знакам различия — стоял на улице, у входа в Общинный Дом, и пил таветский травяной мёд из воистину великанской кружки, сбитой из дубовых дощечек, охваченных бронзовыми обручами с искусной гравировкой.
— Приветствую тебя, Прим Фламмул, — сказал Ремул и отсалютовал воинским приветствием, принятым в легионах.
— И тебе привет, Квент Ремул, — пробасил гигант, салютуя кружкой, — мёд будешь?
— Э… нет, — несколько растерялся Ремул, — Фламмул, ты как относишься к охоте?
— Положительно, — густым басом прогудел гвардеец, — а что?
— Я приглашаю тебя принять участие в завтрашней охоте, — сказал Ремул, — выйдем поутру. Нам нужен кабан.
— Нужен — добудем, — Фламмул флегматично отхлебнул пенный напиток, — с меня что требуется-то?
Ремул улыбнулся.
— Вообще-то с тебя требуется впечатлить вопернов, — сказал он, — надо показать им истинную мужественность и настоящую доблесть. И то, что именно ферраны обладают этими качествами.
— И как это сделать? — поднял бровь Фламмул, — убить кабана пинком?
— Ну, если это возможно… — начал Ремул.
— Возможно, — заверил его преторианец с абсолютно серьезным выражением лица.
— Э… Если, конечно, такое получится — это будет впечатляюще. Но таветы также ценят и показные проявления отваги. Героические красивые позы, пафосные слова…
— И прочие составляющие гладиаторского представления, — быстро нашел нужную метафору Фламмул, и Ремул вдруг понял, что гвардеец — не просто тупой дуболом: помимо более чем внушительной внешности, Боги явно наградили этого человека недюжинным умом. Хитрый и умный Серпул умел подбирать правильных людей.
Ремул пригляделся к собеседнику.
Фламмул был на две головы выше Ремула — а Ремул был слегка выше среднего ферранского роста. Вообще-то высоким ростом обладали северные варвары — таветы, кулхены и роданы, поэтому Ремул предположил, что у Фламмула течет в жилах северная кровь. Надежнее всего происхождение человека выдавал цвет глаз и волос: кулхены обычно рыжеволосы и зеленоглазы, таветы — светловолосы и голубоглазы, роданы — русоволосы и сероглазы; у Фламмула были абсолютно по-феррански темно-каштановые волосы, но глаза его были не карими, как у чистокровных ферранов, а очень темного оттенка синего. Ремул затруднился вспомнить, какой из известных ему народов имеет такой цвет глаз. «Надо будет как-нибудь поинтересоваться у самого Фламмула», — подумал центурион. Черты лица, впрочем, у гвардейца были самые что ни на есть классические ферранские: прямой нос в продолжение линии лба и широкая квадратная челюсть указывали на патрицианские корни.
Оружие Фламмула, которое он не снимал с пояса, также было весьма интересным. Вообще-то ферраны признавали два стиля пешего оружного боя, и, соответственно, два комплекта оружия. Один из стилей — называемый армейским — требовал короткого меча-гладиуса и большого щита-скутума; этот стиль основывался на приеме вражеского удара на щит и короткие колющие контратаки мечом из-за щита, и хорошо подходил для действий в строю. Второй стиль — условно называемый поединочным — предполагал вооруженность двух рук: ведущая, обычно правая, рука держала меч-гладиус, а вспомогательная, обычно левая, рука держала кинжал-пугио; этот стиль требовал несколько лучшей подготовки, нежели армейский, но позволял одерживать верх в поединках, где тяжелый щит больше мешал, чем помогал.
