руку, всё ещё лежащую на рукаве Гранта.
— Ясно, — произнёс он. — Очень быстро, Алина. Я даже недооценил.
Вот здесь я уже не выдержала.
— Нет, Илья, — сказала я тихо, но так, что он побледнел. — Быстро — это ты нашёл, кем заменить жену в своей постели. А я слишком долго выживала после тебя, чтобы ещё и отчитываться за то, что впервые рядом с мужчиной не чувствую себя сломанной.
Тишина. Даже музыка из зала, кажется, стала звучать тише. Илья дёрнул щекой, Кристина вцепилась в его локоть. Потом он коротко усмехнулся — той самой холодной улыбкой, которую я когда-то принимала за силу.
— Надеюсь, когда он тебя сломает, ты вспомнишь этот разговор, — бросил он и ушёл. На этот раз — действительно ушёл. Кристина едва поспевала за ним.
Я стояла, чувствуя, как дрожат руки. Как будто только что не разговаривала, а дралась.
— Вы в порядке? — тихо спросил Грант.
Я коротко рассмеялась.
— Вы всегда задаёте этот вопрос в самые неподходящие моменты.
— Потому что в такие моменты обычно особенно сильно врут.
Я повернулась к нему. И мы оба замолчали. Потому что после сказанного мной Илье между нами уже ничего нельзя было сделать «видом, что это не о нас». Я не сказала прямо, но сказала достаточно: «впервые рядом с мужчиной не чувствую себя сломанной». И он это услышал.
— Алина… — начал Максим.
— Нет, — быстро перебила я. — Только не здесь. Пожалуйста.
Он кивнул. Сразу. Без давления.
— Хорошо.
И именно это — то, как легко он остановился по одной моей просьбе, — ударило сильнее любого продолжения. Потому что я уже настолько привыкла к мужскому «мне надо», что простое уважение к границе действовало почти интимнее поцелуя.
Весь оставшийся вечер я провела как в тумане. Улыбалась, переводила, координировала, кивала, работала. Но внутри всё ещё стоял момент, когда моя ладонь лежала на его рукаве, когда он опустил взгляд, когда остановился, когда не пошёл дальше только потому, что я сказала «не надо». В какой-то момент ко мне подошла Орлова с бокалом воды.
— Выпейте.
— Это так заметно?
— Только тем, кто умеет читать женщин не хуже балансов, — сказала она. — То есть мне. И ему.
— Всё настолько плохо?
— Нет, — сухо ответила она. — Всё настолько уже не обратимо.
Я выпила воду залпом.
— Вы всегда так поддерживаете?
— Я не поддерживаю. Я констатирую. И советую одно: если уж прыгать, то не с завязанными глазами. Вы оба слишком взрослые для романтической идиотии.
— Кто сказал, что я собираюсь прыгать?
Орлова посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ваше лицо, Мирская. Ваше лицо.
Да чтоб вас всех.
Глава 17
Настоящий поцелуй
После вечера я решила две вещи. Первая: держать дистанцию. Вторая: не оставаться с ним наедине. Как и следовало ожидать, обе стратегии сдохли к обеду следующего дня. Потому что жизнь — циничная дрянь.
К четырём часам Москву накрыл дождь. Не дождь даже — стеной, серой, злой, осенней. К пяти большинство встреч разъехались, логистика сдвинулась, часть сотрудников отпустили пораньше, а мне нужно было срочно завезти Гранту документы по изменённой судебной выписке — Ремезов прислал свежий пакет по Илье, и это нельзя было откладывать. Орлова уже уехала, офис полупустой, город за стеклом исчез в воде. И, конечно, у него в кабинете мы остались вдвоём. Снова. Кажется, Вселенная явно болела за плохие решения.
— Это от Ремезова, — сказала я, заходя и кладя папку на стол. — Новая информация по подготовке стороны Ильи. Там есть ходатайство о запросе дополнительной характеристики с места вашей работы.
Он поднял голову.
— Моей?
— Моей, — поправила я. — Но с акцентом на «влияние деловой среды и новых связей на психологическое состояние матери».
Максим открыл папку, пролистал пару листов. Лицо стало жёстче.
— Он полезет в это всерьёз.
— Да.
— Вам страшно?
Я честно подумала.
— За себя — уже нет. За детей — да.
Он отложил бумаги.
— Подойдите.
Я подошла к столу. Он встал, развернул ко мне один из листов.
— Читайте.
Я пробежала глазами абзац и почувствовала, как внутри всё сжимается. Там было завуалированно, но достаточно мерзко: про эмоциональную нестабильность, про возможную зависимость от новых сильных фигур, про изменение модели поведения после трудоустройства в «структуру с выраженным авторитарным лидером». То есть по сути — они собирались намекать, что я слишком подвержена влиянию Гранта, что я не самостоятельна, что меня «ведут».
— Гады, — сказала я тихо.
— Да.
— Это же даже не про детей. Это про попытку выставить меня слабой и…
— И привязать к другому мужчине, — закончил он. — Чтобы обнулить вашу субъектность.
Я смотрела в текст и чувствовала, как горит лицо. Потому что проблема была не только в юридической мерзости этого захода, а ещё и в том, что между строк действительно проходило то, чего я сама боялась: слишком сильное влияние, слишком сильное чувство, слишком сильный он.
— Алина.
Я подняла взгляд. Он стоял очень близко. Так близко, что мне уже не надо было делать шаг.
— Послушайте меня внимательно, — сказал он тихо. — Никто. Никогда. Не посмеет использовать наши… обстоятельства против вас, если вы сами не начнёте стыдиться их раньше времени.
У меня перехватило дыхание.
— Наших обстоятельств?
— Да.
— Вы сейчас так называете то, что между нами происходит?
— А у вас есть точнее?
— Нет, — призналась я почти шёпотом.
Он смотрел на меня неотрывно.
— Тогда не бойтесь формулировок. Бойтесь только лжи.
За окном грохнул гром, дождь ещё сильнее ударил в стекло, в кабинете стало темнее. И я вдруг поняла: всё. Больше не могу. Не хочу. Не умею.
— Максим, — сказала я. — Если вы сейчас не отойдёте, я вас поцелую.
Тишина. Он не отодвинулся. Вообще. Только голос стал ниже.
— Это угроза?
Я почти рассмеялась. Нервно, слабой, растерянной женщиной, которой себя ненавидела, но уже не контролировала.
— Предупреждение.
— Поздно, Алина.
— Для чего?
— Для осторожности.
И после этого он сделал то, о чём я думала неделями и боялась сильнее любого суда. Коснулся моей щеки. Не властно, не грубо, даже не особенно смело. Бережно. Как будто я была не ресурсом, не катастрофой и не женщиной на грани, а чем-то очень хрупким, за что он внутренне уже взял ответственность. Вот от этого я и сломалась. Не от страсти — от нежности.
Я сама подалась вперёд первой. Сама. Осознанно. Не как жертва, не как срывающаяся дурочка, а как женщина, которая слишком долго жила без права хотеть. И поцеловала его. Первый настоящий поцелуй с Максимом Грантом оказался не ледяным, не жёстким, не агрессивным. Он был
