Развод. Война без правил - Елена Валерьева

Он молчал. Вот это и было хуже всего. Если бы он спорил, если бы давил, если бы говорил «плевать, прорвёмся» — мне было бы легче уйти в возмущение. Но он просто стоял и смотрел так, как будто очень хорошо понимал каждое слово. И от этого я чувствовала себя ещё более чудовищно.

— Я не прошу тебя понять, — сказала я тише. — Я просто… я выбираю детей.

Он кивнул. Один раз.

— Ясно.

Я открыла рот, хотела сказать что-то ещё, извиниться, объяснить, попросить не смотреть так спокойно. Но он опередил.

— Тогда с этого момента всё будет так, как ты решишь. Только работа. Только по делу. Никаких шагов с моей стороны. Никаких личных пересечений. Этого достаточно?

О господи. Вот именно это и было невыносимо.

— Максим…

— Нет, Алина. Ты права в главном. У тебя дети. Суд. Хаос. И если я в этом раскладе становлюсь риском — значит, убираем риск.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас сама выдираю себе внутренности. Потому что он не удерживал, не спорил, не боролся за себя. Он уважал мой выбор. И именно это делало мой выбор почти невыносимым.

— Прости, — прошептала я.

Он чуть улыбнулся. Очень устало. Почти без лица.

— За что? Ты опять выбрала выживание. Это твой рабочий навык.

Вот после этой фразы я чуть не сломалась прямо там. Но заставила себя кивнуть, развернуться, выйти. И только за дверью поняла, что у меня трясутся руки так, будто я не разговор закончила, а ампутировала себе целую жизнь без обезболивания.

Глава 27

Холодный режим

Максим держал слово безупречно. Лучше бы не держал. С понедельника он снова стал Ледяным Грантом в полном объёме — без трещин, без редких личных интонаций, без взглядов, от которых хотелось жить, без «Алина». Снова только «Мирская».

По работе — безукоризненно. Даже лучше, чем раньше: точнее, корректнее, дистанцированнее. Настолько, что любой со стороны сказал бы: идеальный начальник. А я с каждым днём ощущала, как во мне медленно вымерзает всё, что успело ожить. На совещаниях он обращался ко мне только по делу. В коридорах не задерживал взгляд. Никаких случайных касаний, пауз, лишних фраз. Даже Орлова стала тише. Потому что такие перепады чувствуют все. Особенно в системах, построенных на нюансах.

На третий день этого «холодного режима» я поймала себя на том, что стою у кофемашины, смотрю в стену и не понимаю, зачем вообще пью кофе, если внутри и так уже чистая бессонница.

— Ну как? — спросила Женя вечером по телефону.

Я сидела на полу в детской, собирала с Милой пазл и смотрела в одну точку.

— Прекрасно. Я всё сделала правильно. Детям безопаснее. Суду спокойнее. Репутации чище. Душа сдохла, но это издержки.

Подруга выругалась.

— Я тебя обожаю, но иногда ты просто запредельно талантлива в саморазрушении.

— Не начинай.

— Нет, это ты не начинай. Он тебя хотя бы обидел? Давил? Поставил выбор? Нет. Это ты решила сыграть в жертвенную материнскую икону и сама себе вырвала сердце, потому что так якобы надёжнее.

— Жень…

— Что Жень? Ты правда думаешь, детям будет лучше рядом с матерью, которая снова ходит как собственная тень?

Я молчала. Потому что не знала. И потому что очень боялась, что она права.

На четвёртый день холодного режима удар пришёл оттуда, откуда я уже почти не ждала. Кристина. Она выложила фото. Не интимное, не компромат — хуже. Снятое издалека в тот вечер у подъезда, когда я целовала Максима. Со спины, лиц почти не видно, но узнать — можно, при желании. Под фото была подпись: «Когда некоторые женщины слишком быстро ищут новую защиту, страдают в итоге дети». Меня затрясло. Это было уже не про свет, не про сплетни, не про салоны и ужины. Это была прямая атака.

Я позвонила ей сразу. Она взяла после второго гудка.

— Слушаю. Голос спокойный, почти довольный.

— Ты это уберёшь.

— Что именно?

— Не играй со мной, Кристина.

Она тихо рассмеялась.

— А что такого? Лица не видны. И вообще, ты же теперь свободная женщина. Или уже стыдно?

Вот тут я поняла: если сейчас продолжу говорить, я сорвусь в такую истерику, после которой самой будет противно. И вместо этого очень спокойно сказала:

— Ты уже проиграла, просто пока не поняла. Убери фото.

— Нет.

— Тогда потом не ной, что тебя никто не предупреждал.

И отключилась. Следующий звонок был Орловой. Потом — Ремезову. Потом — Максиму. Последнему я звонить не хотела — больше всего. Именно поэтому и набрала. Он ответил сразу.

— Да.

— Нам надо поговорить.

— Уже видел, — сказал он. Конечно. Конечно, уже видел.

— Я еду, — выдохнула я.

— Нет. Оставайся дома.

— Максим…

— Алина, — тихо сказал он, и от этой тихости у меня по позвоночнику прошёл холодок, — если ты сейчас приедешь ко мне в таком состоянии, мы оба не будем заниматься тем, чем надо. Оставайся дома. Это не просьба.

Я замерла. Потому что поняла: он в бешенстве. Настоящем, тёмном, том самом, которое не выражается громкостью, а только понижает голос.

— Что ты собираешься делать?

Пауза. Секунда. Вторая.

— То, что давно следовало сделать.

И отключился. Я стояла с телефоном в руке и очень хорошо понимала: если Ледяной Грант сейчас действительно сорвётся, город это почувствует.

Глава 28

Когда он перестает быть удобным

На следующее утро фото исчезло. Аккаунт Кристины — тоже. Полностью. Не временно, не «удалено пользователем» — просто исчез. Вместе с ним внезапно затих и телеграм-канал, который раньше с удовольствием подбирал мои следы. Потом один из юристов Ильи неожиданно вышел из процесса «по личным обстоятельствам». А ближе к обеду Ремезов прислал мне короткое: «Ваш бывший сегодня впервые заговорил о мировом соглашении спокойным голосом».

Я сидела у себя за столом и чувствовала, как во мне смешиваются ужас и облегчение. Потому что да — я хотела, чтобы Максим остановил это. Но не так отчётливо, не так демонстративно. Это было уже не «я рядом». Это было «я умею ломать тех, кто трогает моё». И вопрос был только один: кто я для него, если он пошёл в такой режим?

Я пошла к нему сама. На этот раз без колебаний. В кабинете он был один, у