выйдя за двери.
Не сегодня – так завтра. Они зальют этот город кровью. Своей, чужой, любой.
А я? Я окажусь между ними. Оба вспомнят, кто их сюда посадил. Кто гарантировал безопасность. Кто обещал, что ничего не случится.
И оба решат, что виноват я. Закопают без разговоров.
– Руки! – произношу громко. – Наверх. Чтобы я их видел. Оба, блядь!
Голос разносится эхом. Жёсткий. Командный. Без вариантов.
Плахов дёргается. Его пальцы сжимаются в кулаки, руки поднимаются не сразу – рывками, будто его тянет назад ярость
Джураев тоже поднимает руки. Медленно. Показательно. Но плечи напряжены, тело готово сорваться.
Он делает шаг в сторону, словно ищет угол атаки. Глаза не отрываются от Плахова ни на секунду.
Они оба на грани.
– Сейчас, – рявкаю, и голос летит по складу, как выстрел. – Мои, блядь, правила действуют! Хотите ещё одного игрока против вас? Я, сука, организую!
Слова вылетают из меня хлёстко, как пули из обреза. По цели. Без рассеивания. По глазам вижу – попал.
Плахов оскаливается, будто я ему в душу нассал, Джураев сводит челюсть, как пёс на цепи.
Бахтияру больше не приходится заламывать Плахова. Он выпрямляется, переводит дыхание.
Я чувствую, как его плечи сбрасывают груз. Полсекунды, и он снова в стойке – как автомат на предохранителе.
Отлично, блядь.
Один пиздец решили.
Осталось ещё десятка два минимум.
Сердце бьётся как молот. Грудь распирает. Плечи сведены, челюсть будто сваркой сжата. В затылке пульсирует.
Я весь – на грани срыва. Гнев зудит под кожей, как чесотка. Думаю, как всё разрулить.
Пульс толчками отдаёт в шею. Нервы – струны, на которых кто-то играет бритвой.
Никаких больше кружек, нахуй. Из картонок пить будут. Уже один ебанат бутылкой с водой бросил.
Теперь только в пластиковых приносят. Походу, и всё остальное пластиком заменить придётся.
– Делаете так, как говорю я, – рычу.
Плахов медленно проводит ладонью по лбу. Вся морда в крови. Фарфоровая крошка на виске, потёки по щеке.
Джураев кривится. Губы дёргаются, плевок со свистом уходит в сторону. Матерится на своём, но я и без перевода понимаю: хочет вгрызться в глотку Плахова прямо сейчас.
– Вы помните правила? – произношу чётко. – Нарушили мои законы – я лично вас урою. Жизнь забрать вправе.
– Вот и забирай, – плюётся Плахов. – Или я сам. С радостью с этого ублюдка шкуру спущу.
– Спустишь?! – взрывается Джураев. – Да ты лох, который…
– ЗАТКНУЛИСЬ НАХУЙ!
Даже охрана поджимается. Воздух тяжелеет. Пахнет кровью, металлом, страхом.
Смотрю на них. Оба дышат тяжело. Оба готовы рвануть.
Всё херачит внутри. Адреналин в крови – как кипяток в шприце.
– Значит так, – веду челюстью. – Правила вы нарушили оба.
– Но…
– Оба! Так что делать будем? Джураев бросил кружку, Плахов – спровоцировал. Мне с двоих спрашивать, и перейдём к стрелянине? Или проглотите претензии и вернёмся к делу?
Напряжение щёлкает по коже. Смерть хлюпает в углу, ждёт своего выхода.
Надо решать. Или сейчас, или будет кровавое месиво, и меня похоронят между ними.
Если не сработает – пиздец.
– Он должен извиниться, – цедит Плахов. – Такое не прощается.
– Ты мою мать упомянул! – взрывается Джураев. – Мой род задел!
– Да я твой род…
– Брейк! – рявкаю. – Вы оба должны друг другу извинения. Зачтём задолженность и никто никому не должен!
Молчание. Густое, как кровь в воде. Я чувствую, как каждый взгляд режет по шее. Но никто не двигается.
Джураев шмыгает носом, мотает головой. Губы сжаты, но не рвётся вперёд. Плахов тоже не двигается. Щёлкает костяшками пальцев, но молчит.
Глухое, вязкое, натянутое молчание расползается по комнате, как дым от тлеющей тряпки.
Ни Плахов, ни Джураев не рыпаются. Их лица – выжженные маски злобы и неудовлетворения.
Никого из них не устраивает такой расклад. Это видно. Но не спорят. Уже победа.
Бахтияр приносит аптечку, быстро всё решаем. Гордость Плахова пострадала сильнее, чем бровь.
Больше двух часов уходит на словесный пинг-понг. Ругань, упрёки, передёргивания.
Я не влезаю. Даю им выговориться, выпустить яд. Пусть травят друг друга, лишь бы не рвануло по-настоящему.
И вот наконец начинается. Настоящее обсуждение. Сухие, прицельные, чёткие разговоры.
Выдыхаю. Чувствую, как внутри отступает напряжение, уходит в кости, растворяется.
Разрулил.
Разрулил, сука.
Губы чуть растягиваются в углу. Победа греет под рёбрами, как капля хорошего виски. Пульс всё ещё высоко, но теперь – от кайфа.
Это чувство. Сладкое, острое, как вкус крови на языке. Как если бы тебя хотели сожрать, а ты – загнал их в угол.
Как если бы висел над пропастью, одной рукой держась за край, и всё-таки подтянулся.
Ещё один раунд в моей копилке. Ещё одна граница пройдена, не оступившись.
– Ты в курсе, что они не забудут?
Бросает Бахтияр, когда мы усаживаемся в тачку спустя несколько часов. Я вымотан этими переговорами.
– Точно попробуют тебя выпотрошить, – добавляет Бахтияр.
– Знаю, – скалюсь, не открывая глаз. – С этим разберусь после. Сейчас главное – что свою работу я выполнил. Накопай мне всю инфу по ним. Хочу быть готов, если они попробуют ударить по мне.
– Сделаю. Хотя подробную инфу я собирал и до встречи.
– Тут глубже надо. И скажи, чтоб нахуй заменили кружки на что-то безопасное.
– Уже.
Киваю. Медленно, с усилием. Как будто даже голова не хочет двигаться. Башка реально гудит.
Сердце до сих пор херачит, хотя всё давно кончилось. Но тело не в курсе. Мышцы всё ещё ждут выстрела, сигнала, удара.
Адреналин до конца не ушёл. Он ползает под кожей, как змеи – тёплые, быстрые.
В уши давит ритм колёс, мотор урчит как голодный зверь, а я сливаюсь с креслом, пытаясь хоть на секунду выдохнуть.
После этих ёбаных переговоров, после цирка с двумя обиженными альфа-петухами – в голове только гул.
– Какого хуя?!
Раздаётся рычание Бахтияра. Открываю один глаз, скашиваю взгляд на него.
Друг уткнулся в телефон. Его пальцы белеют от напряжения, челюсть скована. Ноздри раздуваются, лицо каменное, будто из гранита высечено.
Только вот этот гранит сейчас с трещинами – и из каждой сочится ярость.
– Что там? – уточняю, но Бах не отвечает.
Любопытство гложет. Я Баха знаю. Видел его злым, хладнокровным, отмороженным, весёлым, пьяным,
