растянуты на веревках между фонарными столбами, хлопали на ветру, как стаи пестрых птиц.
На окнах дорогих магазинов и богатых каменных домов мерцали гирлянды из маленьких масляных лампочек. Их огоньки, защищенные тонкими стеклянными колпачками, мигали желтым и оранжевым светом даже днем, создавая призрачное, теплое сияние.
Двери и ставни были разрисованы витиеватыми, порой неумелыми узорами красной и зеленой краской — стилизованные ели, многолучевые звезды, зимние птицы с пушистыми хвостами.
Повсюду лепилась мишура: сверкающая на бледном солнце оловянная фольга, нарезанная тонкой бахромой, болталась на ветру с тихим шелестом, похожим на шепот.
Даже серую, утоптанную мостовую кое-где, особенно перед лавками, посыпали толченым мелом или известкой, чтобы она сверкала белизной, словно покрытая инеем.
Все это выглядело… нарядно, даже сказочно. И от этого — чуждо и одновременно притягательно.
Будто суровый грязный город нарядился в единственный, слишком пестрый и тесный наряд, чтобы доказать самому себе, что он может быть не только камнем, грязью, потом и бесконечной борьбой за выживание. Что в нем есть место чему-то легкому, бессмысленному и красивому.
И в этот момент, глядя на эти мишуру и огоньки, я осознал простой, ошеломительный факт.
Я был свободен.
Мысль пронзила наконец толстый слой усталости после секундного напряжения, как луч солнца сквозь щель в ставне.
Розыск сняли. Листы с моим, пусть и плохо нарисованным лицом исчезли со стен и ворот. Никто не схватит меня за плечо или за воротник посреди этой толчеи. Меня не поведут в участок, не бросят в каменный мешок.
А еще я был свободен и в более глобальном смысле. Не было тети Кати, контролирующей каждый мой шаг, не было Феди, который мог подкараулить за углом и дать под дых ни с того ни с сего. Не было огорода и поля, где я должен был пахать до седьмого пота, потому что мне так сказали.
Понятно, что и сейчас у меня были обязательства, планы, цели. Но все это я установил для себя сам. Никто ничего не потеряет, если я про это все забуду. Хотя бы ненадолго.
Я мог просто идти. Куда угодно. Стоять, смотреть, покупать леденцы. Без оглядки.
Последние несколько дней с момента возвращения из того рокового рейса, после похорон Севы и двух других бойцов, мы с Гришкой отсиживались на съемной квартире у одного из верных Червину бойцов в атмосфере тягучего, давящего ожидания.
Не выходили на улицу без крайней нужды. Ожидали, что в любую минуту в дверь вломится стража. Это постоянное, фоновое напряжение, теперь отпустило, ослабло, оставив после себя странную, звенящую пустоту в груди и в распорядке дня, которую срочно нужно было чем-то заполнить.
Делом. Или бездельем.
С непривычной легкостью я решил, что сегодня, вот прямо сейчас, устрою себе выходной. Остаток этого дня — мой. Не Червина, не банды, не Ратникова, не Игоря Буранова. Мой.
Свернул с тихой, вычищенной улицы дорогих ресторанов на более широкую и оживленную, ведущую к центральной площади.
Народу было много — гуще, чем в обычный день. Горожане, завершив утренние и дневные дела, не спешили по домам. Они толпились у лотков с праздничным товаром, рассматривали украшения на витринах, смеялись, перебрасывались шутками.
Дети в тулупах и валенках носились между ног взрослых, размахивая деревянными трещотками, которые производили оглушительный, радостный треск.
На небольшом свободном пятаке выступали скоморохи. Двое мужчин в пестрых, нарочито рваных и заплатанных кафтанах жонглировали раскрашенными в яркие цвета деревянными булавами, подбрасывая их высоко в бледное небо.
Третий, самый тощий, с лицом, изрезанным морщинами-улыбками, бил в бубен и выкрикивал нараспев шуточные, похабные куплеты про жадных купцов, глупых стражников и жен-пустомель. Вокруг них стоял полукруг зевак: кто-то ухмылялся, кто-то смущенно отворачивался, а самые щедрые или самые пьяные подбрасывали в валявшуюся у ног артистов поношенную шапку медяки, которые звякали при падении.
Я остановился, прислонился к фонарному столбу, постоял минут пять, просто наблюдая. Ловкость жонглеров была чисто физической, без намека на применение Духа, но отточенной невероятного уровня.
Каждое движение было экономным, точным. Это было по-своему любопытно и даже вызывало уважение — видеть мастерство, достигнутое только тренировкой, без помощи внутренней энергии.
Потом я пошел дальше, к ближайшему лотку, над которым висел сладкий, приторный запах паленого сахара. Купил на пару медяков два леденца на палочке — один крупный, красный, прозрачный, как рубин, другой поменьше, мутно-желтый, от которого пахло лимонной цедрой. Не стал есть сразу, просто сунул в глубокий карман своего тулупа.
У следующего лотка, от которого валил густой, пряный, согревающий душу пар, взял горячее вино — продавец, краснолицый детина, называл его «пунш». Горячая, шершавая глиняная кружка обжигала пальцы даже через тонкие рукавицы.
Внутри плескалась темно-бордовая, почти черная жидкость, плавали дольки сушеных яблок, звездочки аниса и кружочки какого-то оранжевого корня. Я отпил маленький, осторожный глоток.
На вкус — сладкое, густое с медом и пряностями. Тепло от напитка мгновенно разливалось по животу и дальше, согревая сразу до самых кончиков пальцев ног, пробивая легкий морозец, оставшийся после встречи с Игорем.
Допив и вернув кружку, я просто пошел бродить. Без маршрута, без цели.
Сворачивал в случайные переулки, наблюдая, как нарядные украшения на главных улицах постепенно становятся проще, беднее, сделанными на скорую руку, а потом исчезают вовсе, уступая место обычной, неприкрашенной городской грязи, запаху помоек и дыму из печных труб.
Но даже там, в этих узких, темных проходах, на некоторых покосившихся дверях висели скромные самодельные венки из еловых лап, перевязанные красной тряпицей — крохотная попытка присоединиться к общему празднику.
Я никуда не торопился. Просто шел по неровным камням, чувствуя, как морозный воздух, безвредный для моего закаленного Духом тела, щиплет открытые щеки.
Сознательно старался не думать о Ратникове и его интригах, о Червине и его долге, о необходимых пилюлях, о сложном пути в Вязьму и о шифре, что лежал у меня в кармане до сих пор.
Не думал ни о чем, что имело вес и последствия. Просто смотрел на наряженный, суетливый город, на смеющихся людей, на бегущих детей, на дым, поднимающийся над крышами в зимнее небо. И был свободен. Пока длился этот один, подаренный самому себе день.
Глава 4
Смеркалось быстро, как это бывает зимой. На фонарных столбах зажглись масляные фонари, заправленные с вечера — их тусклый, коптящий свет смешивался с более яркими отблесками гирлянд, отбрасывая на грязноватый снег длинные, прыгающие тени. Я стоял во втором ряду кольца зрителей, собравшихся вокруг импровизированной площадки — расчищенного от снега и посыпанного песком пятака
