видеть это, и сразу же вижу — моё тело в холщовом мешке, в чистой белой одежде, под которой грубыми нитками три зашитые раны. Золто, с его трогательно хмурым выражением лица, сбрасывает в яму лопатой песок и камни. Мой отец не знает! Мой отец не знает, — вспоминаю я, и вижу отца.
Он очень похудел за последние дни, глаза потухли, плечи опустились. Бедный мой отец, — спокойно думаю я, продолжая нежиться в довольстве. Умерла жена, умер сын, а он не знает, как весело быть мёртвым, каким могуществом обладает неживой! Я чувствую, что могу сказать ему об этом, но я слишком доволен.
Я пропадаю, и снова возникаю. Теперь могила выровнена. Сколько звёзд! Это потому что ночь. Где я похоронен?
Берег реки около Почермы. Какое, всё же, забавное имя! Может быть, мне переделать это имя? Одно движение мысли — и все забудут смешное имя Почерма, все будут думать, что они жили в городе с гордым названием… каким-нибудь гордым названием… я слишком доволен, слишком!
Деревянный манекен подходит к месту, где закопано моё тело. Смешной живой деревянный манекен в смешном городе! Ему совсем не подходит имя Ногач, почему я дал ему такое имя? Деревянный манекен несёт лопату и начинает копать мою могилу. Смешной деревянный манекен! Зачем ты делаешь это? Ногач, не надо, перестань! Я хочу помешать ему, я действительно хочу — я использую своё всемогущество, но в тот самый момент, когда я пытаюсь помешать ему, могущество оказывается фальшивкой. Я ничего не могу! Ничего! Я исчезаю. Стоило начать сомневаться в себе — и я исчез.
* * *
Открыв глаза, я увидел деревянные доски потолка, испещрённые многочисленными сучками. Сколько сучков я вижу? Раз, два, три, четыре… коричневые кругляшки мельтешили перед глазами, я не мог сфокусироваться. Сделав над собой усилие, я отметил одну из досок, и начал считать сучки на ней. Досчитав до двенадцати, я понял, что не вижу часть доски — она над моей головой — и попробовал запрокинуть голову, чтобы досчитать до конца.
Движение отозвалось болью во всём теле, и я непроизвольно застонал, но смог увидеть начало доски. Тринадцать, четырнадцать…
И тут с таким трудом полученный мною обзор загородило обеспокоенное лицо Золто.
— Ройт жив, — крикнул он прямо у меня над ухом.
— Ошибаешься, — прохрипел я. — Я умер. Мне пробили сердце.
Конец первой книги
