их.
— Кто сказал?
Ника не ответила.
Он поднял глаза.
— Кто сказал?
— Та, которую не ищут.
Эти слова изменили его лицо страшнее, чем любая правда. Он отступил на полшага. Впервые отступил.
— Откуда вы это взяли?
— Она так назвала себя.
Эйвард закрыл глаза.
Всего на миг, но этого хватило, чтобы Ника заметила знак на его правой руке.
До этого она видела серебряную линию у виска, уходящую под волосы. Теперь, когда он сжал пальцы в кулак, манжета камзола чуть сдвинулась, открывая кожу у запястья. Там, под выступающей косточкой, был знак закрытого глаза.
Точно такой же, как на тёмном ключе.
Не похожий. Не просто родовой узор.
Тот же.
Ника невольно посмотрела на свой браслет, где тёмный ключ с закрытым глазом лежал среди остальных. Он стал холодным в ту же секунду, будто узнал родню.
Эйвард заметил её взгляд и резко одёрнул рукав.
Поздно.
В голове Ники что-то сложилось. Не полностью, нет. Но достаточно, чтобы стало трудно дышать.
Проклятие держало не только Сайру.
Оно держало его.
Эйвард не просто охранял белую дверь. Он был привязан к ней так же, как ключ к замку. Может быть, поэтому стоял там каждую ночь. Может быть, поэтому замок не слушался его. Может быть, поэтому он так боялся прямых слов: они будили не только то, что за дверью, но и то, что было спрятано в нём самом.
— Покажите руку, — сказала Ника.
Руна вскинула голову с таким ужасом, будто Ника попросила лорда Морна встать на колени.
Эйвард медленно посмотрел на неё.
— Что?
— Знак. У вас на руке.
Тишина стала опасной.
Ключи у пояса Ники зазвенели сами, беспокойно, тонко, как стекло перед трещиной. Два молчащих ключа не издали ни звука, но стали тяжелее.
— Вы забываетесь, ключница.
— Нет. Я впервые начинаю помнить то, чего не знала.
— Вы ничего не помните.
— Тогда почему ваш знак отзывается на мой ключ?
Эйвард шагнул к ней так резко, что Руна вскрикнула. Ника успела отступить, но он не прикоснулся. Остановился совсем близко, и теперь между ними было только холодное дыхание замка и невысказанные обвинения.
— Ещё одно слово, — произнёс он тихо, — и я запру вас в северной башне до тех пор, пока замок сам не забудет ваше имя.
Ника подняла подбородок, хотя внутри всё дрожало.
— Моё настоящее имя он уже знает.
Эйвард замер.
Она поняла, что сказала лишнее.
Но было поздно.
Из-за поворота появился мужчина в тёмно-сером камзоле с узкой серебряной цепью на груди. Ника не знала его имени, но сразу поняла: это не слуга. Он шёл мягко, почти бесшумно, и улыбался так, будто уже записал всё увиденное в удобной для себя форме.
— Милорд Морн, — произнёс он, поклонившись Эйварду. — Канцлер Ост просил передать: если ключница снова обнаружена у запрещённых дверей, Совет вправе потребовать временной передачи связки.
Ника почувствовала, как белый ключ у пояса стал горячим.
Эйвард повернулся медленно.
— Передайте канцлеру, что Совет вправе требовать в зале Совета. Не в моих коридорах. И не руками посыльных.
Мужчина улыбнулся ещё мягче.
— Разумеется, милорд. Но безопасность наследницы…
Эйвард шагнул к нему.
Не резко. Но посыльный сразу побледнел.
— Не произносите мою дочь как повод прикоснуться к ключам.
Ника замерла.
Он защищал не её. Конечно, не её. Он защищал право замка, свою власть, белую дверь, Сайру — кого угодно, только не женщину, которую всё ещё называл Нивеей. И всё же удар был отведён от неё. Между ней и Советом впервые встал не страх, а Эйвард.
Грубо.
Холодно.
Так, будто сам не хотел этого делать.
Но встал.
Посыльный поклонился ниже.
— Я передам.
— Дословно, — сказал Эйвард.
Когда мужчина исчез, Ника не удержалась:
— Вы только что меня защитили?
Эйвард посмотрел на неё так, будто она сказала что-то неприличное.
— Я защитил ключи.
— Конечно.
— Не путайте.
— Постараюсь.
Но почему-то после этого белый коридор показался ей не таким безнадёжно чужим.
Снаружи, за дверью кладовой, раздался третий голос:
— Милорд Морн?
Женский. Мягкий, ясный, с улыбкой, спрятанной в каждом звуке.
Руна сразу опустила голову ниже.
Эйвард обернулся не сразу. На его лице мелькнуло раздражение, почти такое же холодное, как ярость, но другое по оттенку. Не страх за Сайру. Не ненависть к Нивее. Скорее нежелание видеть того, кого всё равно придётся впустить.
Дверь кладовой сама открылась.
На пороге стояла женщина в дорожном плаще цвета зимнего неба. Высокая, изящная, с тёмно-рыжими волосами, уложенными так безупречно, будто дорога не посмела коснуться ни одной пряди. Её лицо было красивым — не мягкой красотой, а той, что всегда знает, под каким углом повернуться к свету. Глаза светло-зелёные, внимательные, спокойные.
Слишком спокойные для женщины, заставшей хозяина замка в кладовой после полуночи рядом с ключницей, которую все ненавидят.
— Простите, что без объявления, — сказала она. — Ворота открылись сами, а ваш дворецкий уверил меня, что замок иногда принимает гостей раньше хозяина.
Её взгляд скользнул по Руне, по полкам, по Нике, задержался на связке ключей у пояса и стал чуть глубже.
Не удивлённым.
Узнающим.
Ника почувствовала это сразу. Так смотрят не на незнакомку. Так смотрят на опасность, которую надеялись найти позже, но нашли слишком рано.
Эйвард стоял неподвижно.
— Леди Ортия, — сказал он. — Вы
