Лиза, — Инна — моя старшая сестра, ей уже восемнадцать есть. Точно, Ин?
— Эээ… ну…
— А давайте я вас до дома лучше провожу? — тут же вызвался Джонни, — так поздно, а вы гуляете… девочки. Ваши родители знают вообще?
— Лизка! Вечно ты все портишь! — топнула ногой Инна. Лиза закатила глаза и взяла подругу за руку.
— Да нормально все. — сказала она: — если вы никому не скажете, то и я не скажу. По обоюдному согласию… за это же вроде срок меньше дают?
— До свидания, девочки! — и Джонни исчез в темноте со скоростью убегающего зайца. Лиза посмотрела ему вслед. Инна больно дала ей в плечо кулаком.
— Ай! Коломиец!
— Дура ты Лизка. Он такой красивый был, еще бы чуток и мы бы поцеловались! — выписывает ей подруга. — Если у тебя личная жизнь не удалась, это не повод все остальным все портить! И вообще, чего ты на улицу выперлась, танцевала же там внизу, я видела!
— Надоело, — Лиза потирает плечо, — А ты больно дерешься, Коломиец. Аж руку отсушила. Как я теперь буду домашку писать?
— Так тебе и надо! Лучше бы вон с тем высоким с хаером зазнакомилась! Он же к тебе клеился!
— Пфф… он тупой как пробка. «Типа, ну чё-каво, кинули кости ко мне на хату, пожамкаемся». У них там компашка собралась, они в «Ромашку» играют.
— В «Ромашку»? Это когда ложатся кругом девочки, а сверху — кругом мальчики и трахаются по часовой стрелке?
— Вот по часовой они трахаются или против — я без понятия. И были бы еще принцами все, так у некоторых такие рожи… Не, ну их. Мне только в КВД в очереди сидеть не хватало.
— Ну… я, конечно, за шоковую терапию и клин клином вышибают, но не кучей клинов же! Так и порваться можно. Правильно сделала тогда. — моргает Инна, — Что делаем дальше? Точно не будешь никого искать? Там вроде были ничего парни, постарше.
— Любой нормальный парень, узнав сколько нам лет делает ноги как истребитель на старте. А ублюдков мне не надо. Только Виктор Борисович…
— Лизка! Вот не надо! Ты снова?
— … но я же права! Только он один ко мне нормально относился! Даже зная сколько мне лет!
— Ай, ты тупая овца, Нарышкина! Да он так к тебе относился, потому что был обязан! Он же учитель! Был!
— А потом? Потом, как его уволили? Все равно он всегда был ко мне добр и внимателен и…
— Боги! Да он просто был вежливым, как до тебя это не доходит⁈ Ты — малолетка сопливая, а он — мужчина уже! У него своих баб вокруг целая волейбольная команда с медиком в придачу! А тут ты лезешь со своими чувствами! И так из-за тебя его со школы погнали, ты хочешь, чтобы и посадили вообще⁈ — не выдерживает Инна и тут же — жалеет о сказанном. Лиза стоит так, как будто ее кувалдой по голове ударили. Инна сглатывает.
— … ну… я в общем не совсем то сказать хотела… — медленно говорит она, — Ты не подумай, на самом деле ты не виновата в том, что…
— Ты и правда так думаешь? — задает вопрос Лиза, ее глаза взблескивают в свете уличного фонаря, изо рта вырывается пар.
— Послушай, Лиза…
— Ты. Правда. Так. Думаешь? — четко, выделяя каждое слово говорит Лиза. Инна вздыхает. Опускает голову. Молчит.
— Вот значит как. Бывай, Коломиец, ты мне — не подруга больше!
— Лиза! Да постой ты!
— Все. До свидания. — Лиза разворачивается и шагает обратно, в полутьму подвала, навстречу ритмичному «тумс-тумс-тумс». Внутри у нее кипит темная ярость, будет она ее поучать! Инка — лицемерка! Сама на летних каникулах в лагере сосалась с вожатым, давала этому старшекласснику Андрею в нее пальцы засовывать за гаражами, а вот против Виктора Борисовича у нее всегда есть что сказать! Она толкает дверь, спускается вниз по бетонной лестнице, загаженной окурками и плевками, останавливается на площадке, где стоит компания, теперь это три парня в темных куртках и кепках, они пьют из горла портвейн и о чем-то громко гогочут.
— А ну дай сюда. — она забирает бутылку у ближайшего и, запрокинув голову — отпивает полный глоток из горла.
— Ты смотри, какая понтовая края, — оскаливается тот, у которого она и забрала бутылку: — это наш портвейн, девчуля. Чем расплачиваться будешь?
— Вот этим. — прежде чем она успевает испугаться своих же действий — она напирает на парня грудью, хватает его за шею и решительно — засовывает язык ему в рот. Во рту парня отвратительно, горький вкус сигарет и чего-то кислого, но она не сдается. Подавив рвотный рефлекс она — прижимается к нему и засасывает уже его язык к себе в рот.
— Нихрена себе, Пашка дает! — восхищенно воскликнул кто-то рядом. — Зырь, какая телка ему на шею сама прыгнула! Паха! Делись с обществом!
Она отрывается от «Пахи» и снова подносит ко рту бутыль. Теперь нужно смыть этот отвратительный вкус, смыть и забыться…
— Эй! Руки прочь от крали! Она — моя! — говорит «Паха». — Куда ты грабли потянул, торчок? Щас как дам по бестолковке! Э, слышь, ты чё, совсем оборзел?
— Да все ровно, Паха, твоя так твоя, чего кипятишься? Как леди решила так пусть и будет… — пожимает кто-то плечами совсем рядом.
— Ну или если красавице не так важен Паха… потому, как портвейн и у меня есть. — предлагает кто-то другой. Мир перед глазами у Лизы начинает кружиться.
— Паха… мне не важен, — говорит она, подаваясь вперед и опираясь на плечо «Пахи». — мне важен принцип, ясно? А ну, дай… — она вынимает изо рта у кого-то сигарету и разглядывает ее на свет. — Ту сто пятьдесят четыре, серьезно?
— Ну так мы тут не мажоры… — гудит кто-то из угла. Она запрокидывает голову и обнаруживает что бутылка с портвейном пуста. Из угла молча протягивают еще одну.
— Ладно, — она затягивается сигаретой и закашливается. Кто-то услужливо подает ей отрезанную половинку консервной банки, служащей тут пепельницей и она — сплевывает туда и давит в ней окурок. Отпивает из горлышка у услужливо поданной бутылки и громко — срыгивает, не
