была очень скучная и перемежалась схемами и советами как именно вязать, какие крючки использовать и в какой последовательности. Инна вздохнула и перевернула страницу. Статья о кашпо продолжилась и на этой странице…
Краем глаза она увидела, что Лиза устроилась в кресле и открыла какой-то глянцевый журнал. На обложке была красивая девушка в купальнике и надписи на иностранном языке. Подумаешь.
Она перелистнула страницу. Тут был юмористический фельетон о том что в столовой у вокзала продавали каменные пирожки и что некоторые точки общепита в стране все еще не соответствовали высоким стандартам обслуживания советских граждан. Карикатура на Дядю Сэма, который своими грязными лапами, видимо вымоченными в крови мирных людей — повсюду ставил свои военные базы, несмотря на явный ужас жителей стран. Кончики пальцев у Дяди Сэма были нарисованы как ракеты с буквами «А» и «Н». Ладно «А», подумала она, это атомные бомбы, а «H» это что? Нейтронные? Или же водородные, термоядерные, где «Н» — это водород? Сколько всего люди придумали чтобы друг друга убивать, нет бы жить в мире и дружбе. Инна вздохнула еще раз.
— Ладно. — сказала она, закрывая декабрьский номер журнала «Работница». — Может я тебя и прощу…
— Прости-прости меня дурочку! — умоляюще сложила руки Лиза, отложив свой журнал в сторону: — Пожалуйста прости! А я тебе «Бурду Модерн» принесла! И «Плейбой»!
— Прости ее… — складывает руки на груди Инна. — Ты чего творила, Нарышкина? Совсем с кукушкой не дружишь? Нашла с кем связываться, с «негритянскими» птушниками! Они ж пьяные были совсем! И это Пашка Мельник был со своей компашкой!
— … извини! — сжалась Лиза. — Я не подумала!
— Не подумала она… из-за тебя теперь Женьке надо по «Негритянке» ходить и оглядываться… — уже беззлобно ворчит Инна. — Его-то точно запомнили… да и тебе там лучше не показываться пока.
— В жизни там больше не покажусь! — клянется Лиза. — Вот честное почти комсомольское!
— Вот-вот, а еще кандидатка на вступление в ряды ВЛКСМ! — кивает Инна. — ну что с тобой поделать, а?
— Понять и простить? — моргает Лиза. Инна фыркает и отбирает у нее журнал.
— Ладно. — говорит она великодушно. — Радуйся, что это ты меня обидела, а не Ксюху Терехову, та бы тебя потом поедом съела.
— А, по-моему, она бы даже не заметила. — осторожно сказала Лиза. — Ксюха, она же… мелочам жизни внимания не придает.
— Хочешь сказать — я из мухи слона делаю⁈
— Нет, нет, нет, ну что ты, Инн! — Лиза поспешно поднимает руки, сдаваясь. — Нет! Я виновата и буду заглаживать вину, хочешь дам списать контрольную?
— Я и сама могу написать. В общем ты это… — Инна толкнула подругу в плечо. — не унывай. Конечно, опозорилась ты знатно, теперь вся Негритянка будет считать, что Нарышкина — шалава.
— Ой, не говори! Как стыдно-то! — Лиза закрыла покрасневшее лицо ладонями. — Как стыдно! Как теперь по улице ходить⁈
— Но ты не бойся, никто тебя не тронет, так Попович сказал… — вздыхает Инна, сжалившись над подругой. — Все уже в норме, он разберется. Сама же знаешь, Попович слов на ветер не бросает… хоть и бабник.
— Чего⁈ Ты… ты все Виктору Борисовичу разболтала⁈ — вспыхивает Лиза и тут же накидывается на Инну. — Ты все Виктору Борисовичу рассказала⁈ Как ты могла⁈
— Эй! Ты чего дерешься, Нарышкина⁈ Дура что ли⁈
— Ты! Все рассказала Виктору Борисовичу!!
— Да я не специально! Лизка, отцепись!
— Я же теперь от стыда умру!! Инна!!
— … ты чего? Наршкина, да уймись ты уже! Да ничего такого он не подумает! Он сам сказал, что с Пашкой разберется, чтобы никто к тебе на районе не лез после этого… ты что, плачешь?
— Он теперь меня замуж не возьмет! Ааа!
— Ты же сама сказала, что теперь тебе все равно и ты про него забыла!
— Я враааалаааа! Аааа!!
— Девочки, оладушки будете? — в комнату заглянула мама, увидела, как плачущую Лизу утешает Инна, сделала круглые глаза и исчезла за дверью. На экране телевизора клоун Ириска наконец поняла, что буква «Ж» есть в слове «Жук» и «Дружба», за окном шел ноябрьский снег, с обложки глянцевого журнала смотрела Саманта Фокс, а в кресле плакала Лиза Нарышкина, прижимаясь к своей подруге.
Инна обняла ее, погладила по голове, посмотрела в окно на кружащиеся хлопья снега и вздохнула. Все-таки Попович — гад. И козел, пусть даже и пошел за Лизку разбираться, все равно гад. И когда же Лизка по нему сохнуть перестанет?
* * *
— И где тут? — спрашивает Виктор, оглядываясь во дворе обычной пятиэтажки «хрущевской» постройки. Двор был такой же, как тысячи других дворов по всей стране в этот год, — двор, сложившийся не по чьему-то замыслу, а сам собою, из того, что осталось между четырьмя поставленными покоем пятиэтажками, и оттого имевший вид не плана, а наслоения: посреди него, на пятачке утоптанной земли, уже схваченной первым морозцем и припорошенной снежком, стояла детская площадка — врытые в землю автомобильные покрышки, выкрашенные облезшей теперь голубой и красной краской и наполовину торчащие из грунта дугами, грибок с прохудившейся жестяной шляпой, под которым летом прятались в песочнице, а нынче не прятался никто, песочница же стояла полная не песка, а снега и окурков, да ещё качели — две доски на цепях, провисших так, что одна из них висела ниже другой, и третьего сиденья не было вовсе, только две цепи болтались сиротливо, и на ветру они издавали тот тонкий ржавый скрип, который во дворе слышат с детства и перестают замечать, как перестают замечать тиканье часов в комнате.
Чуть поодаль, у глухой торцовой стены, тянулись железные гаражи — «ракушки» и сваренные из листа кустарные коробки, поставленные кто как сумел, без всякой линии, выкрашенные суриком, зелёнкой, болотным и просто непонятно чем. Между гаражами и площадкой кто-то протянул бельевые верёвки, на которых, несмотря на ноябрь, висело замёрзшее колом, заскорузлое бельё, постукивавшее на ветру, как фанера; вдоль стены дома стояли лавочки, выкрашенные той же голубой краской, что и покрышки, пустые сейчас, потому что время старух прошло вместе с теплом, а время вечерней молодёжи ещё не настало. Обычный двор…
— Да вона там. — кивает сопровождающий его Митяй, указывая подбородком в направлении подъезда и ловко сплевывает
