потому что масштаб отсталости был огромен; обнадёживающее, потому что каждый, даже самый малый сдвиг здесь обещал колоссальную отдачу.
Он не просто смотрел. Он работал. Его вагон, оборудованный как передвижной кабинет, превратился в центр управления империей на колёсах. Каждое утро, ещё до рассвета, он просматривал депеши, которые телеграфное отделение принимало ночью. Каждый вечер, после дневных осмотров и встреч, он диктовал секретарю заметки, не для публикации, а для себя, для будущих решений. Спал урывками, ел на ходу и чувствовал себя при этом лучше, чем когда-либо в своей прежней жизни, потому что наконец-то делал то, что умел и что считал нужным.
На одной из станций, где поезд остановился для пополнения запасов воды и угля, он вышел на платформу и, не предупредив свиту, свернул к пакгаузу, возле которого грузчики ворочали какие-то тюки. Увидев императора, они замерли, не зная, падать ли ниц, бежать ли прочь, или просто стоять и ждать, пока пройдёт начальство. Кирилл подошёл к старшему из них, к коренастому, бородатому, с руками, похожими на корни старого дуба, и заговорил первым.
— Здорово, братец. Скажи мне без утайки, сколько ты получаешь за день работы? Сколько часов работаешь? Кормят ли вас здесь, или самим промышлять приходится? И ещё скажи: если бы ты был на моём месте, что бы ты сделал в первую голову, чтобы таким, как ты, жилось лучше?
Мужик долго молчал, переводя взгляд с императора на свиту, замершую в почтительном отдалении. Потом, решившись, ответил грубовато, но честно, не выбирая слов. Сказал, что получает гроши. Что работает от зари до зари. Что кормят плохо. И что, будь он царём, он сделал бы так, чтобы на хлеб и на кашу хватало всем, а не только тем, кто в мундирах ходит. И ещё добавил, осмелев, что дороги вот главная беда, потому что пока по ним не проедешь, никакого товару до города не довезёшь, а который довезёшь тот сгниёт по дороге.
Кирилл выслушал, кивнул, сказал «спасибо» и пошёл обратно к поезду. За его спиной свита переглядывалась в недоумении. Какой-то министр, кажется, путей сообщения, начал было что-то говорить о недопустимости подобных разговоров, но осёкся под взглядом государя. А Кирилл, поднимаясь в вагон, думал о том, что этот бородатый грузчик сказал ему за три минуты больше, чем все министерские доклады за месяц. И что дороги, о которых мужик упомянул, действительно были и оставались кровеносной системой государства, которая в её нынешнем состоянии годилась разве что для медленного умирания, но не для той жизни, которую он задумал.
Он вернулся к своим картам и с новой энергией принялся набрасывать заметки, касающиеся не только Транссиба, но и сети грунтовых дорог, связывающих железнодорожные станции с глубинными районами. Если страна это организм, то железные дороги были её крупными артериями, а обычные дороги капиллярами. И пока капилляры забиты, кровь не дойдёт до тканей, сколько ни строй магистралей. Эта мысль, простая и очевидная, как всё действительно важное, засела у него в голове и больше не отпускала.
Поезд шёл дальше, на восток, туда, где за Волгой начиналась уже совсем другая Россия, просторная, редко заселённая, почти не тронутая цивилизацией, но именно поэтому таящая в себе те самые скрытые резервы, о которых он говорил Витте. Впереди были Самара, Уфа, а затем и Урал с его заводами и копями, с его суровыми, молчаливыми людьми, которые привыкли работать с металлом и с деревом и не привыкли кланяться начальству. Он ждал этих встреч с тем особым, почти охотничьим нетерпением, которое бывает у человека, напавшего на след крупной добычи. Потому что именно там, на Урале, он рассчитывал найти тех, кто станет костяком его будущей команды, не столичных карьеристов и не придворных интриганов, а людей дела, умеющих строить, плавить, ковать и прокладывать дороги там, где их никогда не было.
А где-то далеко позади, в Петербурге, великий князь Владимир Александрович, получив донесения о поведении племянника, сидел в своём кабинете и всё более мрачнел. Заговор, который ещё совсем недавно казался делом почти решённым, теперь рассыпался на глазах, не потому, что кто-то предал, а потому, что жертва, на которую рассчитывали, оказалась хищником. Император разъезжал по стране, как ревизор по отстающему заводу, и с каждым днём его власть, ещё недавно казавшаяся шаткой, становилась всё реальнее, всё весомее, всё более похожей на ту самую незыблемую самодержавную силу, о которой кричали манифесты. Теперь, когда царь говорил с мужиками на станциях, когда начальники депо называли его «Ваше Величество» без кавычек, когда губернские газеты взахлёб описывали его простоту и строгость, теперь любой шаг против него был бы воспринят не как борьба за влияние, а как прямая измена. И дядя, поразмыслив, решил, что благоразумнее будет пока затаиться.
А поезд шёл. За окнами мелькали полустанки, леса, поля, овраги, маленькие городки с непременной колокольней в центре, большие фабричные посёлки с дымящими трубами, и надо всем этим, куда ни глянь, расстилалось огромное, серо-голубое, по-осеннему прозрачное небо. Россия лежала под этим небом необъятная, противоречивая, страшная в своей нищете и прекрасная в своей мощи. И он, человек из будущего, затерянный в теле последнего императора, смотрел на неё из окна вагона и знал, что обратной дороги нет. Что теперь он будет строить. Что теперь он будет менять. Что теперь его жизнь это стальные рельсы, убегающие к горизонту, и нет им ни конца, ни края, потому что конца и края нет у той страны, которую он взялся переделывать.
Поезд набирал ход. До Урала оставалось совсем немного
Глава 9
Уральский рубеж
Поезд шёл на восток уже многие сутки, и мир за окном менялся с той неумолимой постепенностью, с какой меняется всё в России, не вдруг, не рывком, а как бы накапливая перемены малыми, почти незаметными порциями, чтобы потом, на каком-то неприметном полустанке, пассажир, выглянув в окно, внезапно понял, что находится уже в совершенно другой стране. Леса, ещё недавно высокие, смешанные, полные дуба и липы, понизились, поредели, уступили место березнякам и осинникам, а те, в свою очередь, начали расступаться перед открытыми пространствами, огромными, уходящими за горизонт равнинами, над которыми осенний ветер гулял свободно и беспрепятственно, словно хозяин, обходящий свои владения. Небо здесь было другое, не южное, синее, а бледно-голубое, почти белёсое, с длинными полосами перистых облаков, похожих на гигантские крылья, распростёртые над землёй. И воздух стал иным: сухим, колючим, пахнущим полынью и первым, ещё не выпавшим, но уже
