должны были быть переданы по телеграфу немедленно. Первое: министру финансов Витте — подготовить смету на строительство военной академии на Урале и представить предложения по отводу земельного участка. Второе: военному министру — начать подготовку к масштабным манёврам с использованием железнодорожной переброски войск, с целью выяснить реальную, а не бумажную пропускную способность российских железных дорог в военное время. Третье: адмиралтейств-коллегии — представить в месячный срок полный отчёт о состоянии Тихоокеанского флота, с указанием реальной, а не штатной численности экипажей, состояния артиллерии и боеприпасов, и с особым вниманием к тому, насколько наши порты и базы способны обеспечить снабжение эскадры в случае конфликта.
Он подписал все три телеграммы, и полковник, вытянувшись, отправился исполнять. А Кирилл снова остался один с картами, с бумагами, с неотвязными мыслями. За окнами, наконец, показались горы: невысокие, сплошь покрытые тёмной, угрюмой тайгой, с седыми пятнами нестаявшего снега на вершинах. Это был Урал, та самая граница между Европой и Азией, которую он пересекал сейчас в прямом и в переносном смысле. Позади осталась та Россия, которую он застал, вступив на престол. Впереди была та, которую ему предстояло построить. И между ними пролегала не географическая граница, а длинная, трудная дорога перемен, на которую он уже встал и с которой не свернёт, пока не доведёт дело до конца или пока не убедится, что это невозможно.
Поезд медленно преодолевал подъём. Кирилл стоял у окна и смотрел на горы, на леса, на маленькие, прилепившиеся к склонам посёлки горнозаводских рабочих, и чувствовал, как внутри него крепнет та спокойная, холодная, но не злая воля, которая когда-то делала его лучшим в своём деле кризис-менеджером, а теперь должна была сделать его лучшим в истории России императором. Он не знал, получится ли. Но он знал, что попробует. И он знал, что те, кто попытается ему помешать, те, кто всё ещё плетёт интриги в петербургских гостиных, кто ворчит на молодого царя, кто мечтает о возврате к старому, спокойному застою, эти люди ещё не поняли, с кем они имеют дело. Но скоро они поймут. Очень скоро.
Глава 10
Аудитор
Возвращение в Петербург вышло не таким, каким его представляли себе столичные сановники. Они ждали, что молодой государь, наездившись по захолустьям, надышавшись паровозным дымом и наглядевшись на чумазые лица заводских рабочих, въедет в столицу с облегчением, как въезжает путник, уставший от долгой дороги, и с радостью окунётся в привычную жизнь, а именно балы, приёмы, разводы караулов, церемониальные доклады и всё то, что составляло повседневный ритм императорского двора на протяжении десятилетий. Они ждали, что он захочет отдохнуть. Что он ослабит хватку. Что он, может быть, даже заскучает по тому размеренному, предсказуемому укладу, который оставил ему в наследство покойный отец. И надежда эта, невысказанная, но витавшая в гостиных и приёмных, рухнула в первый же день после прибытия императорского поезда на Николаевский вокзал.
Кирилл не стал задерживаться в Царском Селе, куда ему предлагали проехать для отдыха. Не стал он и принимать череду поздравительных визитов, которые уже начали выстраиваться в длинную очередь у дверей Зимнего. Он занял кабинет в Аничковом дворце, том самом, который покойный Александр Александрович предпочитал парадной анфиладе Зимнего, и превратил его в штаб, работавший с раннего утра до глубокой ночи. Секретари сбивались с ног. Курьеры носились между дворцом, министерствами и штабами, как челноки. Телеграфный аппарат, установленный в смежной комнате, стучал почти без перерыва, и полковник походной канцелярии, фамилию которого Кирилл наконец запомнил это Стрепетов, едва успевал подшивать расшифрованные ленты к делам. В воздухе стоял тот особый запах, какой бывает в помещениях, где много и сосредоточенно работают: пахло бумажной пылью, сургучом, чернилами и ещё чем-то неуловимым, что Кирилл про себя называл запахом порядка. Порядка, который он наводил в этом колоссальном, страшно запутанном механизме с методичностью инженера, получившего наконец доступ к главному распределительному щиту.
Одним из первых его распоряжений по возвращении был вызов, адресованный военно-морскому ведомству. Кирилл знал, что российский флот это одно из самых больных мест империи, причём больных не столько численностью вымпелов, сколько тем разрывом между бумагой и реальностью, который, как он уже успел убедиться на примере сухопутной армии, был свойственен всем вооружённым силам. Флот требовал аудита, не поверхностного, не парадного, а такого же безжалостного и тотального, какой он уже поручил провести в армии. Но аудит флота имел свою специфику. В отличие от сухопутных сил, где многое можно было оценить и в Петербурге, по сводкам, флот требовал выезда на места. Требовал осмотра кораблей не у причальных стенок, надраенных к высочайшему смотру, а в будничном, рабочем состоянии. Требовал опроса офицеров и нижних чинов. Требовал проверки снабжения, состояния доков, погребов, арсеналов. И он знал человека, который мог справиться с этой задачей.
Этим человеком был адмирал Макаров, Степан Осипович Макаров, имя, которое в истории, оставшейся за спиной Кирилла, прогремит и как имя создателя первого в мире ледокола, и как имя флотоводца, погибшего на борту «Петропавловска» в русско-японскую войну. Тогда, в той реальности, его талант использовали вполсилы. Теперь Кирилл намеревался использовать его полностью, и не на вторых ролях, а на тех самых, на которых и должен использоваться человек, сочетающий в себе исследовательский ум, административную хватку и боевой опыт. Макаров, в отличие от многих адмиралов, не был кабинетным деятелем. Он плавал, изобретал, писал труды по тактике, спорил с начальством и наживал себе врагов с той же неизбежностью, с какой талантливые люди наживают их в любой забюрократизированной системе. И это делало его идеальным кандидатом на роль аудитора, человека, который не побоится сказать правду, даже если эта правда кому-то не понравится.
Макаров прибыл в Аничков дворец через два дня после вызова, с Дальнего Востока не прискачешь быстро, но он, к счастью, находился в Кронштадте, где занимался очередным проектом, связанным с минной обороной. Кирилл принял его в кабинете без посторонних, усадил в то же кресло, в котором сиживал Витте, и заговорил с ним без обиняков, как привык говорить с людьми дела.
— Степан Осипович, я изучал ваши труды. Я знаю, что вы один из немногих людей в русском флоте, кто понимает, что война будущего будет выигрываться не числом пушек, а умом, подготовкой и техническим превосходством. Я вызвал вас не для того, чтобы дать вам очередное почётное поручение, с которым вы и так справляетесь десятилетиями. Я хочу, чтобы вы провели полный аудит Тихоокеанского флота. Не инспекцию, инспекций было много,
