глина у него есть, и посуда, и заказы и сообразить не могу, что не так.
Он сделал паузу для драматического эффекта.
— Давай уже к сути, — поторопил его Павел, который в последнее время будто ожил. Если раньше он был молчаливым и сдержанным, то сейчас всё чаще проявлял бойкость. Как по мне, это добрый знак, ведь он хороший человек. Больше его не угнетает болезнь, и он вернул уверенность в себе. Вон даже принял волевое решение добиться первой красавицы деревни.
— В общем, разговариваем мы, а тут заходит к нему староста, — продолжил купец.
Мы с Николаем превратились в слух.
— Староста спрашивает: «Гаврила, ты чего посуду не продаёшь Николаю нашему?» А тот ему: «Кому наш, а кому чужой». Друг на друга так уставились, что напрочь забыли про меня. А я знай себе стою в углу, уши грею.
Борис прихлебнул взвара и продолжил:
— Староста стал выяснять. И Гаврила ему выложил: мол, он с Петром в этой деревне вместе рос. Вместе под стол пешком ходили. И с детства он выслушивал нытьё Петра, как тот мечтает о своём постоялом дворе с кухней, с номерами и навесом. И десять лет бедолага корячился, строил. А тут явился весь такой из себя Николай и давай мечту Петра себе забирать. Где это, мол, слыхано.
Николай поджал губы, но промолчал.
— А староста ему: «Да этот твой Пётр десять лет на пустыре сам жил и жену с сыном заставлял. Если бы не Николай, он бы так и жил, как свинтус в овраге. Хоть шевелиться начал». Начали они ругаться, а Сергей и припечатал: «Я тебе староста или буйвол с горы? Слушайся старосту своего, Николаю посуду продавай».
— И что Гаврила? — не выдержал Павел.
— А Гаврила ему: «Я лучше всё в осколки разобью, чем недругу друга предам».
Николай вздохнул и задумчиво потёр лоб.
— Ну, тут и я вступил, — Борис потёр руки. — Говорю: «Зачем же бить? Давай я у тебя всю партию выкуплю. А ты, как остынешь, новую сделаешь да Николаю продашь». Староста кричит: «Не позволю!» А Гаврила ему: «Честная сделка, купец есть, и товар при мне. А Николаю твоему — черепки одни останутся».
Борис сделал паузу и посмотрел на нас с выражением человека, который сейчас объявит самую выгодную сделку века.
— В общем, я выкупил тарелки, горшочки и кружки. Цена была, конечно… ну, не самая бросовая, поэтому сильно уступить не смогу. Но так и быть, по-дружески: тарелки по тридцать медяков штука, ложки по пять, кружки — по десять, горшки — по пятнадцать.
Мы слушали рассказ купца так вдумчиво, что не сразу отреагировали, когда он перешёл к продаже своего товара. Зато отреагировала Глафира.
— Да ты совсем с дуба рухнул! — она аж привстала с лавки. — По тридцать медяков за тарелку⁈ Да у тебя совести нет! Гаврила всегда по три монеты продавал! Да я тебя взашей отсюда прогоню, и продавай свои черепки до чи-анского солнцестояния! А к Гавриле я зайду, ой зайду! Сначала уши ему надеру, что он Коленьку обижает, а потом расскажу ему про твою, — как там Паша сказал? — про твою душонку продажную!
Борис побледнел и замахал руками.
— Да ладно, ладно! Пошутил я! Ну и какой же я торговец, если без прибыли буду работать? А так я же за вас, на вашей стороне! Вон, посуду от уничтожения спас! Николай, ну купи тарелки, что мне с ними теперь делать?
— А сам думай, вот, — Глафира погрозила пальцем. — А то ишь, чего удумал.
Я наблюдал за этим торгом и с трудом сдерживал смех. Глафира в роли переговорщика была эффективнее любого купца. Интересная черта открылась в этой вздорной женщине.
Спор вышел жаркий, но всё красноречие Бориса разбивалось об осведомлённость Глафиры. Всё же она знала реальные цены.
— Ладно, с вам даже торговаться не интересно, — сдался Борис, наконец. — Тарелки по четыре медяка.
— Уговор согласился я устало. Николай тоже согласно кивнул.
Глафира, победно глядя на поверженного торговца, приняла горделивую позу, напоминая то ли орла на горном склоне, то ли на пухлую курочку на насесте.
— Но может тарелки всё же не по четыре? Я же их по восемь покупал!
— По три, — поправила Глафира.
— Ну, по три, — сдался Борис. — Ладно, четыре так четыре. Но я всё равно в убытке.
— Кружки тоже возьмём, — добавил Николай. — Впрок. Они нам пригодятся.
— По три медяка за кружку, не больше.
Борис поворчал, поскрёб в затылке, потом махнул рукой.
— Ладно. Сделка всё равно выгодная вышла. Да ещё и каши вкусной поел, так что день удался.
— Вот и договорились, — кивнул я.
Николай посмотрел на купца и спросил другим тоном:
— А что ещё расскажешь про таверну Петра? Что там приключилось? Подробности знаешь? Может, драка была? И как выглядел тот постоялец?
— Да не знаю я ничего толком, — Борис развёл руками. — Утром шум поднялся, Пётр носился по двору как ошпаренный. Говорят, комната в крови, дверь нараспашку, а постояльца нет. Ни живого, ни мёртвого. Мужики уже собирались, говорят, убил его кто-то.
Он запнулся и посмотрел на Николая.
— А ещё та баба орала всякое…
— Какая это? — насторожился Павел.
— Жена Петрова. Как услышала, что произошло, так и заблажила. Кричала, что вчера к подруге заходила, а та, пока огород вспахивала, разговор страшный слышала. Про разорённые деревни, про охотников, про то, как кого-то прогоняли. — Борис искоса поглядел на нас, а затем пожал плечами. — А больше ничего и не знаю. Нечего рассказать.
За столом повисла тишина. Мы с Николаем обменялись взглядами.
И как это понимать?
К гадалке не ходи, ясно что эта история связана с Волохом.
Вот только как? Он проявил свою натуру и кого-то убил? Или его убили? Но куда исчезло тело? Сбежал? Или Волох ушёл сам, замаскировав уход?
— Вы лучше скажите, — Борис переключился на привычное, продукты какие везти? Вы ведь таверну запускаете, так я готов поставить всё что скажете.
— Это вон с Максом обсуждай, — кивнул на меня Николай. — Он главный по закупкам.
Я начал было прикидывать список, но вдруг спросил:
— А из продуктов у тебя что-нибудь осталось?
— Да осталось, — оживился Борис. — У меня ведь
