под ноги и постоянно влипают в неприятности?
Ну ё-моё, сколько же яда в голосе! К нам легкой, летящей походкой приближалась Любава Шумилова. Она выглядела безупречно: форма сидела как влитая, волосы собраны в элегантный хвост. Однако её васильковые глаза метали молнии, а изящный носик был вздернут так высоко, что ещё немного и начнёт царапать потолок.
Она остановилась в паре метров от нас, сложив руки на груди, и всем своим видом продемонстрировала невероятную обиду. Ну да, я же вчера бросил её на парковке, умчался на броневике, да еще и приплел Глеба Долгополого, обломав всю романтику момента.
Девушки из высшего общества такого не прощают! Наверное поэтому им трудно избежать одиночества.
— О, Любава Прокопьевна! Какая приятная встреча, — я сделал полупоклон, решив немного сгладить острые углы. — Я как раз хотел поблагодарить вас за вчерашнее и…
Я не успел договорить. Любава даже не посмотрела в мою сторону. Она отвернула от меня прелестное личико, уставилась на опешившего Морозова и ледяным тоном выдала:
— Михаил, будьте так любезны, передайте вот этому… субъекту, стоящему рядом с вами, что я не желаю с ним разговаривать. И также передайте ему, что я не хочу принимать абсолютно никакой благодарности от неблагодарных, самовлюбленных засранцев!
Во как! Это было грубо! Хотя, может быть, и заслуженно…
Миша охнул, перевел растерянный взгляд с её гневного лица на мою спокойную физиономию. Скорее всего он чувствовал себя не в своей тарелке, оказавшись меж двух огней.
— Э-э-э… Елисей, — неуверенно начал Морозов, играя роль испорченного телефона. — Тут Любава Прокопьевна вежливо просит передать… Что она, в общем, безмерно рада твоим словам благодарности, хотя почему-то… кхе-кхе, несколько недовольна твоим вчерашним поведением и отчасти поэтому пожелала подумать, что вы слегли с жесточайшим отравлением, раз поспешили её покинуть.
Я еле сдержал смех. Мишка в роли дипломатического буфера смотрелся уморительно. Его интерпретация слова «засранец» была достойна отдельной награды.
— Вот как? — притворно вздохнул и засунул руки в карманы. — Что ж, Михаил, будь другом, передай многоуважаемой госпожи Шумиловой одну жизненную мудрость. Скажи ей, что не все засранцы в этом мире будут рассыпаться в бесконечных благодарностях. Многие, знаешь ли, могут принять такую самоотверженную помощь как простую данность! В конце концов, это был её гражданский долг, как подруги, и нечего вообще дуться! На её месте могла быть любая другая девушка!
Я специально добавил в голос как можно больше циничного пренебрежения. Внутренний ведарь веселился вовсю, наблюдая за киношной подростковой драмой.
Миша сглотнул, покосился на побелевшую от ярости Любаву и выдал совершенно гениальный перевод:
— Любава… тут Елисей просил передать свою… э-э… крайнюю, просто безграничную признательность! И он выражает свое глубочайшее восхищение вашим острым умом и невероятной реакцией, проявленными во вчерашней экстремальной ситуации!
Любава от такого наглого, вопиющего искажения моих слов аж задохнулась. Васильковые глаза сузились, щеки полыхнули багровым румянцем. Она гневно топнула по мраморному полу.
— Ах так⁈ Восхищение он передает⁈ — она фыркнула и смерила Морозова яростным взглядом. — Михаил! Передайте этому кретину, что он может навсегда забыть про моё существование! И пусть он вообще делает всё, что ему заблагорассудится: ломает шею, подрывается на минах, дерётся. Но пусть никогда не обращается ко мне за помощью! Я для него умерла!
Гордо вздернув подбородок, она круто развернулась и, гордо неся задранный носик, стремительным шагом пошла в сторону учебных кабинетов. Только полы форменной юбки сердито замелькали в воздухе.
Мы с Мишей молча проводили её взглядом.
Морозов шумно выдохнул, утер несуществующий пот со лба и с абсолютно серьезным, почти торжественным лицом повернулся ко мне.
— Елисей Святославович, — проникновенно произнес он. — Тут такое дело… В общем, Любава невероятно, просто до глубины души обрадована твоими теплыми словами. Обрадована настолько сильно, что, цитирую: позволяет тебе делать всё, что ты только захочешь!
Я не выдержал. Искренний смех вырвался из моей груди, эхом прокатившись по коридору Академии. Мишка стоял с таким невозмутимым видом, что это было смешнее любой комедии.
— Знаешь, Мих, — отсмеявшись, я хлопнул его по плечу. — Можешь расслабиться. Выдыхай, Бобер. И вообще, я тебе так скажу: ты совершил чудовищную ошибку при выборе специализации. Тебе следовало поступать не на Боевой, а на факультет Тайного Дознания, напрямую к твоему отцу. Из тебя вышел бы гениальный переговорщик. Ты любые международные конфликты гасил бы только талантом к вольному переводу!
Миша довольно ухмыльнулся, польщенный комплиментом.
— А то! Я же дипломат от бога! — гордо заявил он. — Ладно, Ромео, погнали на пару. У нас сейчас «Боевая подготовка», а опаздывать туда — себе дороже.
Мы направились в сторону раздевалок спортивного комплекса Академии.
Предмет «Боевая подготовка» в нашем расписании стоял особняком. Его вел Иллюминарий Георгиевич Совестин — личность легендарная и пугающая. Это был мужчина неопределенного возраста, похожий на ожившую статую, вырубленную из куска мореного дуба. Широченный в плечах, с бритой бугристой головой, усеянной мелкими шрамами, и тяжелым взглядом человека, который успел немало повидать.
Ходили слухи, что он в молодости голыми руками порвал стаю диких упырей в Опасных землях. И что его мышцы настолько пропитаны пассивной живицей, что об него гнутся стальные клинки. А ещё у него был фирменный атрибут власти — тяжелый серебряный свисток на толстой цепи, в который он свистел с такой силой, что у адептов закладывало уши.
Выйдя на идеально постриженное травяное поле академического стадиона, мы построились в шеренгу. Осенний воздух бодрил своей свежестью.
Иллюминарий Георгиевич заложил руки за спину и прошёлся перед нашим строем.
— Равняйсь! Смирно! — его голос прогрохотал над стадионом, заставив первокурсников вытянуться по стойке смирно. — Добро пожаловать в ад, неженки! Вы думаете, что ваши аристократические титулы и родовые дары спасут вас в реальном бою? Чушь! Без выносливости, без железных мышц вы не всегда сможете противостоять Опасным землям! И сегодня мы начнем вбивать в ваши тепличные тушки тонны железа и килотонны стали!
Он резко остановился, достал планшет и принялся сверяться со списками.
Потом мы начали бегать, прыгать, отжиматься, приседать. Совестин гонял нас так, что через пятнадцать минут у половины курса языки висели на плече. Мы делали берпи с хлопком на фазе прыжка, таскали друг друга на закорках, ползали по-пластунски.
Мой внутренний ведарь ликовал — это была именно та нагрузка, к которой я привык в прошлой жизни. Тело отзывалось на боль приятным гудением, золотистая живица внутри пульсировала, помогая справляться с перегрузками. Я работал
