в себе смелость и благородство прийти сюда сами. Принести его прах домой. Я… я не знаю всего, что было между вами и Сергеем в Академии. Но если между вами осталась кровь, если были долги, и вы хотите получить возмещение за то, что он, возможно, натворил…
— Мне ничего не нужно, Валерий Михайлович, — мягко перебил я его. — Я пришел исключительно из чувства уважения к умершему. Сергей совершил благородный, героический поступок. Этим он с лихвой искупил абсолютно все неприятности, которые успел мне доставить. У меня к нему больше нет и не может быть никаких вопросов.
Я протянул урну. Косматов бережно, дрожащими руками принял темный камень, прижав его к груди, как величайшую драгоценность.
— И знайте, — добавил я, глядя ему в глаза. — Если я смогу хоть чем-нибудь помочь, род Косматовых всегда может на меня рассчитывать. Слово Ярославского.
Валерий Михайлович молча смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем он протянул мне свою свободную руку. Рукопожатие было крепким, мужским, без малейшей тени фальши.
— Вы оказались достойным человеком, Елисей Святославович. Куда более достойным, чем болтают злые языки, — произнес глава рода Косматовых, и в его глазах блеснули слезы. — Идите с миром. У рода Косматовых нет и больше никогда не будет никаких проблем с родом Ярославских.
Мы снова поклонились и направились к выходу. Дворецкий услужливо поклонился и проводил нас обратно с тем же достоинством, что и раньше.
Мы вышли на крыльцо особняка Косматовых, и я наконец-то позволил себе шумно выдохнуть. Осенний воздух, сдобренный запахом прелой листвы, показался мне чище горного хрусталя. Визит к родителям Сергея выпил из меня больше сил, чем махание ножом под челюстью Голиафа.
Всё-таки играть роль благородного вестника смерти — сомнительное удовольствие. Мой внутренний старик ворчал, что в прошлой жизни мы просто втыкали голову вожака на кол у ворот деревни, и на этом протокольная часть заканчивалась. Но здесь, в мире больших денег и магических титулов, даже почитание врагов ещё та шахматная партия.
— Елисей-сан, — негромко позвала Мизуки, когда мы подошли к рубиновой «Ладе». — Ты в порядке? У тебя… зивица фонит. Прямо искрит.
Я глянул на свои руки. И верно — по пальцам пробегали едва заметные золотистые искорки. Последствия нервного напряжения.
— Эмоциональный перегруз, Мизуки-тян. Ничего страшного, — я открыл ей дверцу. — Прыгай и поехали. Пора сваливать из этого заповедника скорби, пока Валерий Михайлович не передумал и не решил всё-таки нас расстрелять «на память».
Мы вырулили за ворота. Командир охраны, тот самый бугай с перебитым носом, на этот раз вытянулся в струнку и отдал честь, когда «Лада» проезжала мимо. Приятно, ядрёна медь. Уважение, купленное силой, всегда самое прочное.
Глава 2
Утром я прикатил в Академию на своей новой рубиновой «Ладе», припарковав её на уже привычное козырное место.
Осеннее солнце лениво пробивалось сквозь сизую дымку облаков, асфальт еще блестел от ночного дождя, а воздух пах опавшей листвой и дорогим бензином. Красота! Мне нравилось быть молодым, полным сил и энергии!
Едва я заглушил движок и напоследок насладился его сытым затихающим урчанием, как рядом с оглушительным рёвом нарисовался тяжелый спортбайк. Массивный двухколесный монстр, закованный в черный матовый пластик с нарисованными огненными всполохами, грозно рыкнул напоследок и затих.
За рулём сидел мой неугомонный братец Яромир. Он небрежно откинул тонированный визор шлема и махнул мне рукой:
— Здорово, Еля! Как спалось? Что снилось?
— Да не до сна сегодня было, — хмыкнул я в ответ. — Грыз гранит науки!
— Ага, скорее поверю в то, что покоя не давали две учительницы постельной физкультуры, — хохотнул Яромир.
Позади него с байка грациозно, с кошачьей пластикой хищницы, слезла весьма симпатичная деваха. Однокурсница Яромира, Лидия Степановна. Она стянула шлем, тряхнула копной роскошных, иссиня-черных волос, которые водопадом рассыпались по плечам академического пиджака. Сунула шлем Ярику, а потом стрельнула в меня пронзительно-голубыми глазками.
Ух, тигрица! Прямо сердце застучало чуть быстрее при виде такой красоты!
Одарив меня многообещающей улыбкой, она плавной походкой направилась к главному входу Академии. Каблучки её ботильонов выстукивали по брусчатке уверенный, наглый ритм.
И ведь знала, чертовка, что мы смотрим ей вслед. Вон как задом повиливает!
Я проводил эту выдающуюся во всех смыслах корму долгим, оценивающим взглядом. Ярик прищелкнул языком, провожая её не менее маслянистым взором, и даже облизнулся.
— Эх, — философски изрёк братец, нехотя слезая с мотоцикла и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Как истинный джентльмен, после нынешней жаркой ночи я просто обязан был бы на ней жениться.
— Даже так?
— Мы там такие скачки устраивали, что штукатурка сыпалась! Но увы и ах! Лидия Степановна уже обещана другому хлыщу из княжеского рода. Сделка века, слияние капиталов и всё такое. Как только отмучается в Академии, так сразу выйдет за него замуж, начнёт рожать ему наследников и скучать на званых вечерах.
— Э-э-э, погодь, — я непонимающе почесал затылок, прислонившись спиной боку своей «Лады». — А как же вы тогда… ну, это самое? У них же там в особняках охрана, как в Кремле. Периметр, артефакты слежения. Да и жених потом вопросы задавать начнёт, когда до первой брачной ночи дойдёт.
Яромир расхохотался так громко, что на нас начали оборачиваться спешащие на пары адепты первого курса.
— Ой, деревня! — он с размаху похлопал меня по плечу своей тяжелой лапищей. — Слушай сюда, тёмный ты человек. У каждого уважающего себя аристократического поместья есть подземный ход. А то и парочка. Жизнь-то у нас боярская неспокойная: межродовые распри, терки, вендетты…
— И что?
— А то! Если вдруг прижмут к ногтю и начнут штурмовать особняк, надо же как-то домашних эвакуировать куда подальше от замеса. Вот по такому тайному, еще прадедом выкопанному лазу, меня к ней в спаленку и провели.
— У нас тоже такой есть?
— Конечно есть. Как-нибудь покажу, когда дома буду. Тепло, сухо и мухи не кусают. Так вот, я утром вышел из дома, и подождал пока пока не выкатится автомобиль Лидочки. Для меня это вообще не представляло труда. Тем более, что её водителю самому в кайф прокатиться до столовой и нормально позавтракать. Это лучше, чем нежрамши стоять на парковке у Академии до окончания пар, изображая верного цербера. Да и потом — пролететь по улицам Москвы, ощущая прижимающуюся грудь, которую только недавно ласкал… Ммм, этот кайф вообще многого
