хлопоты, стало быть, мы платить должны.
Ну разумеется. В моем представлении о мире чистая бочка была обязанностью продавца воды. По разумению местных водовозов — их дополнительными хлопотами, за которые полагалось платить отдельно. Что самое противное, логика в этом имелась. Не я ли сама четверть часа назад размышляла, что даже милосердие упирается в дрова, воду и чьи-то руки? Капитализм, чтоб его.
— Как интересно… — протянула Арсеньева. — Вчера мы с вами обсуждали невидимую дрянь в сырой воде. А сегодня губернатор вдруг проникся горячей заботой о бочках водовозов. Не сочтите за дерзость, Анна Викторовна — это случайное совпадение или вы все-таки имеете к нововведению некоторое отношение?
— Если бы губернатор во всем полагался на мои суждения, Светлоярск лежал бы в руинах, — хмыкнула я. — К счастью, у Андрея Кирилловича есть собственная голова на плечах. Он принял город в холерный год и едва ли захочет заново проверять, сколько бед помещается в одной грязной бочке.
— Дамы, давайте вернемся к насущным вопросам, — опустила нас на землю Белозерова. — Итак. Дрова мы записали. Кроме дров, не хватает и воды, причем, учитывая ее подорожание, деньги приюта закончатся раньше запланированного, будем мы тратить больше дров на ее кипячение или нет.
Да, на первый взгляд звучало смешно — плюс одна копейка на десять ведер. Но даже если ребенок в среднем выпивает полтора литра воды в сутки, на пятьдесят детей только для питья нужно семьдесят пять литров, или шесть с лишним местных ведер. Плюс в два раза больше на кухню — не только на жидкую еду, но и на то, чтобы промыть крупу или овощи, в чем-то их сварить, помыть посуду. Плюс минимальная санитария, мытье полов-столов-лавок, уборка горшков и стирка. Итого даже в спокойное время по самым скромным прикидкам полтонны воды, или четыре с небольшим десятиведерные бочки в день. Плюс четыре копейки за десять дней превращаются в сорок, а за месяц — в рубль двадцать. Шесть куриц, три пуда овса, треть месячного жалования служанки без особых умений.
А если учесть, сколько воды нужно сейчас только для того, чтобы замыть и застирать за больными, копейки сразу же переставали быть смешными. Водовоз, снабжающий приют, должен бы поставить мне и Андрею памятник. В золоте.
И казалось бы, Волга рядом, черпай — не хочу, но при одном воспоминании о том, во что превращалась река, когда вскрывался лед, а весеннее тепло сносило вместе с талым снегом всю накопившуюся за зиму на улицах грязь и нечистоты, начиная с конского навоза, меня передернуло.
Приказ при всех его недостатках по крайней мере не заставлял приют пользоваться грязной водой даже для технических нужд.
— Что еще нам необходимо? — прервала мои мысли Белозерова. — Вода. Мыло. Свечи? Ветоши мы, слава богу, привезли достаточно.
— О да, — подхватила Арсеньева. — Ветоши мы привезли, дрова записали. Вода, мыло и свечи. Дальше речь зайдет о простынях — многие, насколько я успела увидеть, больше похожи на решето, чем на нормальную постель. Солому в тюфяках надо заменить, особенно там, где она испачкана. — С каждым словом яда в ее голосе становилось все больше. — Сейчас мы усердно составим список, потом так же усердно все купим, и Приказу останется только поблагодарить нас за милосердие и больше не давать ни копейки. Ах да — еще отчитаться в Петербург, что благодаря его усилиям дети приюта ни в чем не нуждаются.
Анфиса Петровна опустила голову, будто это лично она должна была обеспечить приют всем необходимым.
— Елизавета Михайловна…
— Я не о вас, — чуть мягче сказала Арсеньева. — И не о детях.
— Но мы не можем оставить детей без воды, только чтобы не радовать Приказ, — заметила Покровская.
— Не можем, — согласилась Арсеньева. — Но и кормить бездонную дыру собственными кошельками тоже не можем. Вы, матушка, возможно, и близки к святости…
Покровская протестующе качнула головой, но Арсеньева не остановилась.
— Мы же здесь все женщины земные и знаем, что сегодня все растрогались, завтра устали, послезавтра нужно новую молотилку в имение покупать, а через месяц муж спросит, куда уходят деньги.
Смотрела она при этом почему-то на меня. Видимо, предполагалось, что я устану первой.
— Вчетвером на постоянной основе мы действительно приют не вытянем, — кивнула я. — Но чтобы понимать масштаб катастрофы, давайте все же посмотрим, чего и сколько требуется приюту постоянно, а что можно будет закрыть разовым сбором пожертвований.
— Как я уже говорила, на милосердие собирают охотно, но толку от этого никакого, не в обиду вашему супругу, Анна Викторовна.
Я пожала плечами.
— Правду лучше принимать к сведению, а не в обиду. Полагаю, и Андрей Кириллович считает так же — иначе ему пришлось бы заводить отдельный сарай для хранения обид, и тот бы давно уже переполнился.
— А толку нет, потому что деньги, поданные на сирот, или на богадельню, или на больницу, попав в кассу Приказа, перестают быть деньгами сирот, старух или больных и становятся капиталом. Капитал же у нас, как известно, любит рост, проценты и бережное обращение. Сироты, старухи и больные таких нежностей не требуют: так перебьются.
Возразить было нечего, и это бесило куда сильнее острого словца Елизаветы Михайловны. Менялись люди, гербы и кое-где даже языки, но деньги, попав в общую кассу, очень быстро растворялись в возможно правильных и разумных тратах — но правильных с точки зрения того, кто этой кассой распоряжался. Вроде того как бабушка дает деньги, чтобы родители купили ребенку конфет, а они вместо этого покупают деду новые носки. Нужно? Скорее всего. Разумно? Безусловно. Но внук остался без конфет, а бабушка — без уверенности, что ее деньги потрачены по назначению.
— Значит, нужно придумать, как собирать деньги так, чтобы они доходили до сирот, не проходя через Приказ.
— И как же вы собираетесь это устроить?
— Пока не знаю. Для того, чтобы что-то устраивать, нужно сперва понять — а что, собственно, необходимо и сколько. Так что мы возвращаемся к бюджету.
— Осторожнее, Анна Викторовна, — фыркнула Арсеньева. — Вы, кажется, слишком много разговариваете с мужем, так что у вас «посчитать, сколько чего надобно» превращается в «бюджет». Еще немного — и вы начнете говорить «по ведомству» и «во исполнение», а там уже и до собственного стола в канцелярии недалеко.
— Это у меня врожденное. Просто Андрей Кириллович создал для канцелярской болезни благоприятную среду.
Белозерова прыснула в кулак. Евдокия Степановна укоризненно посмотрела на нас обеих, но уголки губ у нее дрогнули.
— Называйте как хотите, — продолжила я уже серьезнее. — Бюджет, роспись, счет, амбарная книга для милосердия. Суть одна: пока
