еще банка с красной краской и кисть потоньше… и черная еще!
— Зачем? — моргает рыжий парень.
— Вот, достал. — невысокий белобрысый паренек садится на корточки рядом и откуда-то из-за пазухи достаёт несколько небольших банок с краской.
— Ого! Нифига ты даешь, Малой! — присвистывает Пашка, почесывая затылок и глядя на это богатство сверху вниз: — Нам бы еще кисть потоньше…
— Такую? — на свет божий появляется тонкая кисточка.
— … обалдеть. Откуда достал?
— Знакомый у меня есть. В художественной мастерской работает, помощником в Колокамскпросветхудлит. — говорит белобрысый. — И краска оттуда же.
— Крутяк. — кивает Пашка и щелкает пальцами. — Слышьте, пацаны, есть идея! Вон видите, как тут трубы идут, ничего они вам не напоминают? — он тычет пальцем в проходящие труды отопления, и все задумываются, глядя на них.
— Сиськи напоминает. — кивает в конце концов рыжий Вован.
— Какие к черту сиськи⁈ — не понимает Пашка. — Как это может вообще сиськи тебе напоминать⁈ Чьи сиськи⁈
— Ну… этой продавщицы Лидки из гастронома, той, что молоденькая. Они у нее — ого! Или Валькирии Комбинатовской или скажем… Зинки. Оно конечно у Зинки сиськи поменьше, но все равно любопытно — какие они у нее… а я в тот раз за ними полез, а она меня — сковородкой, представляешь⁈ Как можно живого человека — сковородкой?
— Ты, Апельсин, меня не доводи, я тебе сейчас так по башке врежу… сисечный маньячила… Малой! А тебе эти трубы о чем говорят? — Пашка поворачивается к белобрысому пареньку. Тот замирает, стоя на коленках над банкой с краской, поворачивает голову и смотрит на скопление труб в углу.
— Они не разговаривают. — после некоторой паузы говорит белобрысый: — Но если ты начинаешь с трубами базарить, то тебе на Стеколку пора.
— Тупицы. Если вот так… — Пашка отступает на шаг и смотрит в угол, прищуриваясь. Полноценно прищурится мешает синяк на левом глазу, и он прикрывает глаз рукой.
— Вот. — говорит он. — С этого ракурса эти трубы как будто отсек в подводной лодке. Вы чего, чепушилы, «Случай в квадрате двадцать семь-восемьдесят» не смотрели? Только все в серый цвет красить — скучно. Давайте раз краска есть — покрасим как будто это торпедный отсек, а? Ну типа «Торпедный отсек, БЧ 3» или там знак радиационной опасности и «Реактор! Не входить!».
— Торпедный отсек? — рыжий чешет затылок, глядя на переплетение труб: — У меня тетка есть в деревне, тетя Маша, живет за два двора от матушки, так у нее такие торпеды, я вам скажу… она с такими буйками нипочем не утонет.
— Вы два идиота. Напомните мне почему я с вами, двумя дегенератами вожусь вообще…
— Потому что никто больше с тобой не пошел. — напоминает ему рыжий Вован. — После того как ты на коленках перед Тренером прощения просил и умолял его тебя больше не бить.
— Не было такого. Мы с ним поговорили и решили, что для всех людей доброй воли мир во всем мире важнее чем война и драки. Как взрослые мужики. Чего мы — ребятня что ли, кулаками махать? — говорит Пашка. — И вообще, чего-то ты болтливый стал, Апельсин…
— Дык а чего я-то? Я разве против этого… торпедного отсека? Я тока за! — попятился рыжий назад, не сводя взгляда с Пашкиного лица. — Сейчас так сейчас, чего я против что ли? И пусть там наверху матч десятилетия играют, а мы тут как дураки будем трубы красить, пусть. Ты ж знаешь, Паштет, я твой центровой корефан, ты чего?
— Смотри у меня. — Пашка отвел взгляд и Апельсин облегченно выдохнул. — Ладно, теперь у кого какие идеи? Торпедный отсек или реакторный?
— … так это у тебя будет дизель? Типа «щука» или «Ю-бот» Второй мировой? — спрашивает белобрысый и некоторое время Пашка размышляет.
— Да. — говорит он в конце концов: — ну эти современные субмарины с атомными реакторами, у нас будет «Щука»! И… — он наклоняется берет свою кисточку и отходит подальше к самому углу коридора, поднимает ее и примеривается, словно художник к будущему шедевру. — Вот так! Отсюда выкрасим в серый, а сверху — нанесем перегородки, заклепки, надписи и служебные лючки, вон те трубы будут торпедными аппаратами, а лампочку мы… — в этот момент на него кто-то налетает из-за угла, и он едва успевает отшатнутся в сторону чтобы они не столкнулись и не упали.
— Эй! Смотри куда прешь! — возмущается он оборачиваясь и замирает. На него большими глазами смотрит та самая девушка.
— Это же Мельник… тот самый Паштет. Мамочка… — говорит кто-то и он только сейчас соображает что девушек четверо.
— Эй, Паштет, это же та самая… — шепчет сзади Апельсин, и он сглатывает. Невольно поднимает руку к синяку под глазом. Отступает назад.
— … извините. — говорит он, опуская голову.
— … п-прошу прощения. — слабым голосом говорит девушка. Наступает неловкое молчание. Где-то далеко в стороне и сверху слышен слитный гул голосов, болеющих за «Стальных Птиц» Комбината. Матч начался.
— Ээээ… проходите. — он делает несколько шагов в сторону, освобождая проход. Девушка некоторое время колеблется. За эти несколько секунд он успевает разглядеть ее. Джинсы, настоящие джинсы обтягивают ее ноги, сверху — белый свитер и джинсовый же пиджачок, приталенный. На ногах — белые кроссовки, волосы золотом по плечам, на запястье левой руки — электронные часы, он таки только раз в жизни видел. Ну конечно, с горечью думает он, кто она такая и кто я? Уж мне доходчиво объяснили, что я никто рядом с ней, вон ее подруга кричала «да вы знаете кто у нее отец⁈». Теперь-то он знает. Какая-то шишка в министерстве, важный человек, а она — дочка важного человека, принцесса в стране советов. А говорят, что неравенство искоренили и что все равны, думает он, как же. Все звери на ферме были равны, но некоторые — равнее… и эта модная принцесса из тех, кто равней всех. Одетая в «фирму», не знающая трудностей, наверное, у нее дома и видик есть и магнитофон свой и все на свете. И на лето она едет отдыхать на море, а не как он — работать в заготовительной конторе, сортируя вонючие шкуры, рога и кости, которые привозят колхозники.
И у нее просто была
