выволокли наружу. Аптекарь задергался в руках охраны, глухо зашипел сквозь зубы от резкой боли.
Подоспевший начальник караула — подтянутый лейтенант с непроницаемым лицом — козырнул, ожидая распоряжений.
— Дежурного врача к нему в одиночку. Мухой! — скомандовал я, кивнув на обмякшего пленника. — Кровь остановить, вколоть пантопон. Глаз с арестованного не спускать. Если эта гнида кони двинет до допроса, под трибунал пойдете вместе с доктором.
— Есть дежурного врача, — отозвался лейтенант и повернулся к конвоирам: — В третью камеру его. Пошли, пошли!
Двое бойцов подхватили Гуревича под мышки. Пленный снова завыл, запричитал, но сопротивляться не стал. Позволил тащить себя по выщербленному асфальту к тяжелой обитой железом двери подвала.
Мишка проводил их хмурым взглядом, сплюнул под колесо трофейного авто.
— Зря про укол сказал, — вздохнул напарник. — Впендюрит лепила конскую дозу, и будет у нас вместо источника информации — идиот, не способный связать слова.
— Не впендюрит, врач знает, сколько надо, — я отрицательно качнул головой.
На самом деле так и есть. За дозировку можно не переживать. Штатные доктора при крупных управлениях СМЕРШ свой хлеб ели не зря. И да, они числились именно при Управлении, на других пациентов не разорялись. Секретность диктовала строгие правила: отправлять подстреленного диверсанта в обычный городской лазарет категорически запрещалось. Исключения делались разве что для тяжелых ранений, когда требовалась полноценная операционная.
Ну и, честно говоря, была еще одна причина, по которой медик в Управлении необходим. Ценный «язык» может загнуться от болевого шока во время беседы с оперативником или следователем. Случалось и такое, врать не буду. Если срочно нужна информация, а враг молчит, хочешь не хочешь, предпримешь крайние меры. Зачастую эти меры бывали очень крайними.
Гибель «языка» недопустима, особенно когда он уже находится в руках контрразведки. Наркотический анальгетик кололи не из милосердия, а ради голой прагматики — добыть сведения можно только из живого врага. Трупы не особо разговорчивы.
Сдав задержанного с рук на руки дежурному, мы с Карасевым двинулись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Здание Управления на Маразлиевской постепенно обживалось: мимо по коридорам деловито сновали связисты с мотками кабеля, то и дело хлопали двери, где-то этажом ниже надрывно стучала печатная машинка.
С самого рассвета наша группа работала в режиме полного «радиомолчания». Начальство не имело ни малейшего понятия о масштабах заварившейся каши. Единственная информация, которой сейчас располагал Назаров, — сухой доклад Сидорчука о зачистке подземных выработок. Мы-то после допроса Охридько сразу рванули в город, а старшина остался в Управлении. Думаю, ему пришлось отдуваться за всю группу. Хотя… На Ильича где сядешь, там и слезешь. Зная его немногословность, можно не сомневаться: этот рапорт больше вызвал у командира вопросов, чем дал ответов.
Остановившись перед высокой двустворчатой дверью, Мишка привычно одернул помятый пиджак, поправил засаленную кепку. Затем постучался и попросил разрешения войти.
Кабинет начальника первого отделения располагался в бывшей купеческой гостиной. Роскошная лепнина под высоким потолком и остатки дорогих шелковых обоев странно контрастировали с суровой армейской действительностью. У стены сиротливо маячил массивный несгораемый сейф, покрытый царапинами от частых переездов. На стене висела огромная топографическая карта Одессы и окрестностей, густо испещренная флажками. В дальнем углу стоял обшарпанный, потертый диванчик, рядом — трехногая вешалка.
Сам Сергей Ильич сидел за тяжелым дубовым столом, заваленным папками, ориентировками и свежими сводками.
Ближе к краю столешницы виднелся стандартный полевой телефон в потертом деревянном коробе с металлической ручкой индуктора. Обычная фоническая «УНА». Рабочий инструмент для решения текущих задач. Именно через этот аппарат Назаров связывался с командирами комендантских взводов, если возникала такая необходимость, отдавал приказы дежурным на блокпостах и держал контакт с опергруппами, шерстящими темные подворотни Одессы. Рабочий телефон редко молчал дольше десяти минут. Он связывал кабинет начальника первого отдела с «землей».
Чуть в стороне виднелся второй аппарат. Увесистая хреновина из черного карболита. Без привычного диска номеронабирателя, с толстым шнуром. Правительственная ВЧ-связь. Аппарат высокочастотного шифрования, надежно защищенный от вражеской прослушки. К этой трубке майор прикасался нечасто. Она предназначалась исключительно для докладов наверх — начальнику Управления СМЕРШ фронта или руководству из Москвы. Кабель правительственной связи обслуживался отдельными батальонами войск НКВД, и внезапный звонок по ней всегда означал либо приказ стратегической важности, либо начало серьезных проблем для всего отдела.
Мы с Карасевым промаршировали в центр кабинета, замерли перед столом.
Майор посмотрел на нас тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Вытащил пачку «Казбека», закурил. Подвинул ближе к себе гильзу от сорокапятки, приспособленную под пепельницу. Сизый дым поплыл слоистыми облаками, цепляясь за хрустальные подвески чудом уцелевшей люстры. Все это Сергей Ильич делал в полнейшей тишине. Не говорил ни слова. Мы, как бы, тоже не напрашивались. Стояли молча.
— Явились, — констатировал Назаров, раздавив окурок о край латунного донца. Он сцепил пальцы в замок, подался вперед. — Ну, герои невидимого фронта, рассказывайте, где вас черти носили? С утра отбиваюсь от вопросов командования. Ни за одну группу так не волнуются, как за вашу.
Сергей Ильич осекся, усмехнулся, покачал головой.
— Хотя нет. Это я неверно высказался. Не за вас волнуются, а за окружающих. Как бы мои доблестные оперативники опять на всю Одессу не прогремели. Ушли утром зачищать катакомбы — и все. Ни ответа, ни привета. Зато в подвале сидит какой-то учетчик, которого вы вроде уже допросили. Мычит что-то нечленораздельное, ни хрена не понятно. Сидорчук разводит руками и твердит одно по одному: мол, знать не знает, где командир группы и его верный Санчо Панса в лице старшего лейтенанта Соколова. Докладывайте. Четко и по существу.
Карась вытянулся, расправил плечи. Быстро, в двух словах, изложил ситуацию. Начал с тех самых катакомб, затем упомянул Яшу, Аптекаря, прибытие неизвестного гостя.
Назаров Мишкин отчет выслушал молча, не перебивал. Затем, когда капитан закончил, откинулся на спинку стула, задумчиво уставился в одну точку. Переваривал информацию.
— Диверсант, который работал в комендатуре… — протянул он через несколько секунд. — Под носом сидел, гнида. То, что вы его взяли — это отлично. А вот убийство начснаба — дерьмо, а не ситуация. Такой хай сейчас поднимется…
— Разрешите сказать, товарищ майор? — спросил я. Дождался кивка Сергея Ильича, затем продолжил: — То, что комендантские поднимут хай, как и снабженцы, — согласен. Первые не захотят признавать наличие предателя в своих рядах, вторые обвинят нас в том, что мы позволили застрелить их майора. Но это меньшая из проблем. Аптекарь по всему городу через Яшу Хромого собирал
