у нас в реке, получается, тоже можно ее встретить?
– Нет, в России бычьи акулы не водятся. Им у нас слишком холодно.
– А где тепло?
– Австралия, Южная Америка, Африка. Короче, Борь, далеко от нас. Фото с акулой мы вряд ли маме пришлем.
– Эх, жаль.
– Найдем, с кем сфотографироваться. Смотри, какой туман.
– Как сахарная вата. А по полю – будто призраки бегут.
– Это утро дышит, – убираю радио, чтобы не шумело. – Рыба любит тишину. Поэтому надо тихо забросить удочку и ждать, пока поплавок скажет "тук".
– А если не скажет?
– Вежливо напомним прикормкой, поменяем глубину. Не поможет – у меня запасной карп-клуб у старого мостика.
– Дед говорил, что надо еще поплевать на червяка.
– Да все можно, но, главное, не шуметь и не распугивать ее.
Сворачиваю с главной. Колеса шуршат по песчаной грунтовке.
Сверяюсь с навигатором, чтобы не промахнуться.
– Ну, кажись, приехали, штурман, – торможу у берега.
Глушу двигатель, вылезаю сам. Боря уже тоже отстегивается. Тихо идем в рыбное место. Боре раскладываю маховую удочку, себе – фидер. Насаживаю поплавок, меряю глубину.
– Смотри, сначала глубину ставим так, чтобы наживка лежала впритирку ко дну. Поплавок – ровно по антенну над водой. Видишь?
– Вижу! А червяка можно я? – сует палец в баночку, морщится, но подцепляет.
– Герой. Насаживаешь не "поясом", а прокол-вывод-прокол, чтоб держался и шевелился. Вот так, видишь?
Он повторяет, прикусывает кончик языка, пыхтит. Старается.
– Получилось!
Боря замахивается, "плюх" – ровно куда надо. Я кидаю второй, ставлю удочку на подставку.
Сам фотографирую сына и отправляю Кире.
Как я мог так глупо не поверить ей тогда. Подумать, что изменила. Она ведь не такая.
Я не видел, как он родился. Не видел, как делал первые шаги. Не слышал первых слов. Вся его жизнь прошла без отца.
– Что? – ловит меня на том, что смотрю на него, изучаю.
– Ничего, следи за поплавком.
– Я слежу.
– В сад уже хочешь?
– Ну, как сказать? Там Ксюша и Вика скучают без меня.
– Красивые?
– Ксюша красивая, Вика так, но она любит меня…
– А ты кого любишь? – усмехаюсь в ответ.
– Ну, мне обе нравятся, – повторяет Боря и задумывается. – Но Ксюша больше. Она как принцесса. Только вредная.
– Вредная – это не минус, – усмехаюсь. – Это как бонус в упаковке. А Вика?
– Вика все время мне яблоки приносит. И у неё мама булочки печет с корицей. Знаешь, с такой корицей, что прямо нос чешется.
– Это заявка на успех, – улыбаюсь. – А Ксюша чего?
– А она зато умеет занозы доставать.
– А что они любят?
– Ксюша чокопай, а Викуся – леденцы.
У Бори клюет, он дергает и из воды серебром вспыхивает первая уклейка. Малышка. Снимает аккуратно с крючка.
– Мама сказала – маленьких отпускать, – заглядывает в глаза Боря.
– И мама права. Первую – всегда отпускают на удачу, – киваю я. – А вот фото – можно. Для Командира.
Щелк – кадр с Борей в жилете, с серьезным лицом и мокрыми от росы коленками.
Боря зажмуривается, что-то шепчет и опускает рыбку в воду. Та исчезает стрелой.
Через минуту у Киры на телефоне – геометка, снимок и подпись: "Командир, мы дисциплинированные. Рыбу отпустили. Ждем крупную".
– Борь, слушай, а твоя мама… она что любит?
– Мама? Мама любит, чтобы я не мусорил.
– Это все мамы любят. А именно твоя что любит? Конфеты там, печенье?
– А тебе зачем?
– Нравится мне.
– Мама? Да? И ты что, с нами жить будешь? – глаза загораются и округляются.
Его б воля, он бы уже согласился жить вместе.
– Ну жить еще рано, надо, чтобы я твоей маме понравился сначала.
– Понравишься. Если уж ей дядя Олег понравился, то ты точно понравишься. Потому что ты лучше.
– А дядя Олег в вами жил?
– Нет, он иногда приходил в гости, иногда ужинал, из сада нас встречал и всегда ругал меня.
– За что?
– Ну, было за что, конечно. Я то штаны порву, то влезу куда-то. Маму потом ругают, она меня. Но ей можно, она мама. А дядя Олег – никто.
– Тогда мама любит шоколадки, орешки и мороженое, – продолжает Борька.
– А цветы?
– Ну, цветы все девочки любят.
– Буду знать.
– Девочки еще пищат от рафаэлок и букетов больших. И пригласи маму в кафе.
– Тут такое дело, Борь. Мы с твоей мамой давно знакомы.
– Давно?
– Да, я ее знал еще до твоего рождения.
– Что, правда?
Киваю.
– А ты, может, знал моего папу?
Глава 39. Никита
– А ты, может, знал моего папу?
Я чуть выдыхаю. Вот он, момент. Говорить правду – да. Всю правду – нет.
– Да. Немного знал.
– Правда? А какой он был?
– А мама не рассказывала?
– Нет. Сказала, что он не захотел с нами жить.
Вот теперь сердце стучит так, как будто против часовой стрелки. С напором, задыхаясь.
– Он не хотел бросать, Борь. Просто… тогда все случилось не так, как он думал. Он поверил в одну глупость. И сделал больно твоей маме. Очень больно.
– Какую глупость?
Смотрю на него. Как ему объяснить это так, чтобы понял.
– Представь. Вот есть ты. Есть Ксюша, которая тебе нравится.
– Ага, – смущенно кивает.
– А есть какой-то Витя, которому Ксюша тоже нравится.
– Она нравится Мирону, – Борька мгновенно нахмуривается.
– Хорошо Мирону, но плохо тебе.
– И вот Мирон говорит тебе, что Ксюша с ним гуляла вчера вечером и поцеловала. А этого не было на самом деле, но ты веришь и обижаешься, перестаешь с ней дружить. Хотя на самом деле, может, Мирон просто соврал, потому что сам в нее влюблен.
Боря широко распахивает глаза.
– Это подло! Я бы у Ксюши спросил.
– Она сказала, что не гуляла. А Мирон сказал, что гулял. Кому верить?
Вздыхает.
– Вот… так бывает и со взрослыми. Один человек соврал другому – и тот поверил, ушел. А потом было уже поздно. И твой отец поверил и ушел. Дурак был.
Боря долго молчит.
– Он жив,
