приносил ей палку. И я уверен, что у нее это точно получится…
Гуля улыбалась тёплой, трогательной детской улыбкой. Потом она посмотрела на меня и улыбка начала медленно таять. Румянец тоже ушёл, быстро и заметно, от щёк к вискам, и передо мной вдруг оказалась не маленькая хозяйка зверинца, а ребёнок, который уже понял, что его сейчас будут совсем не хвалить.
— Нам надо поговорить.
Гуля испуганно кивнула.
— Давай-ка отойдем подальше во дворик, чтобы не мешать тёте Фаэлине собирать вещи.
Гуля снова кивнула.
Мы прошли по дорожкам садика за клумбы с розами.
Я остановился возле скамьи под вишней, но не сел сам и не предложил сесть ей. Гуля стояла, судорожно сцепив пальцы.
— Давай побеседуем о поступках и их последствиях. Сегодня, когда я собирал вещи в мастерской, я не нашёл один артефакт. Это была ценная вещь, на которую у меня были свои планы, и лежала она не на открытой полке, не в общем ящике и не среди мусора. Я положил ее в шкатулку, специально убрал, чтобы ее не трогали.
Девочка не перебивала, не оправдывалась, она просто смотрела в землю. А по щекам одна за другой катились слёзы. Ну ё-моё…
Жалеть ее не стал, не стал сюсюкать и говорить «ну чего мы плачем?». Жалость в таких разговорах — вещь опасная. Стоит взрослому слишком рано дрогнуть, ребёнок запомнит, что слёзы сокращают путь от вины к прощению.
— Я ужасно разочарован твоим поступком. Ты взяла чужую вещь из чужого тайника, хотя знала, что эта вещь не предназначена для тебя. Мне очень важно услышать, как ты сама оцениваешь этот поступок. Это поступок взрослого человека, который понимает границы, ответственность и цену своих действий?
Она сжала пальцы так, что костяшки побелели.
— Нет, — сказала она едва слышно.
— Почему?
Гуля несколько раз вдохнула, будто пыталась протолкнуть слова через горло, а потом всё-таки сказала:
— Потому что я… я взяла без спроса. И потому что знала, что нельзя брать чужое без спроса…
Ну вот. Не дура же.
— Почему взяла? Почему вообще ты полезла в стол?
— Я знала, что это табличка, — сказала Гуля. — Ты говорил о ней с тётей Фаэлиной, и как-то с папой… Я не всё слышала, честно, только немного, но поняла, что она… императорская. И она связана с тем, что человек становится сильнее.
Гуля, ну как, блин, так⁈
Захотелось заорать. Но я же благожелательный дядя… Дышим. Не пугаем ребёнка. Тем более, что табличка — как брудершафт. Обратно не отрыгнуть.
— Продолжай, — сказал я.
— Я хотела только посмотреть! Правда! Я не хотела её присваивать, дядя Китт. Я взяла её в руки, и она сначала стала тёплой, а потом… — она зажмурилась, и новые слёзы выкатились из-под ресниц, — потом… ну… рассыпалась в пыль. Я испугалась и не знала, что делать.
А теперь в её статусе может оказаться всё что угодно, от безобидного навыка понимания зверей до какого-нибудь права «повелевать более слабыми существами», за которое Самир попытается избить меня бухгалтерскими книгами в твёрдом переплёте.
— Ну, хоть не врёшь, что не трогала её, — сказал я наконец. — Это бы огорчило меня ещё больше.
Гуля всхлипнула, но кивнула.
— Я хотела сказать!.. Потом… Только вы все собирались, тётя Фаэлина плакала ночью, вы были злой… — она запнулась. — Я всё время думала, что скажу позже.
— Ладно. Давай разберёмся, что именно произошло. Сейчас меня интересуют последствия: как это скажется на твоем будущем, — я вздохнул и добавил тише. — А еще меня интересует разговор с твоим отцом.
Гуля подняла глаза. Вот тут, кажется, она по-настоящему испугалась.
— Папа? — спросила она слабым голосом.
— Да, папа.
— Он добрый, — сказала она после короткой паузы, будто хваталась за самое надёжное в мире. — Он обязательно простит меня.
Нет, я, конечно, понимал, что для ребёнка отец почти всегда состоит из тех сторон, которые он показывает дома: тёплых рук, усталой улыбки, подарков из поездок, сердитого «надень плащ, на улице дождь» и способности решать любые проблемы одной встречей или звонком. Но всё-таки слышать, как дочь Самира говорит о нём как о плюшевом медведе с хорошими манерами… Ну, необычно.
— Гуля, — сказал я осторожно, — тебя-то он обязательно простит. Но когда ты была маленькая, мы с твоим отцом были в ссоре, и налаживание хороших отношений заняло не один день. Когда твой папа захочет, он совсем не добрый. Он может быть терпеливым, вежливым, заботливым, щедрым и справедливым, но добрым в том смысле, в каком ты сейчас это говоришь, он бывает не всегда и не со всеми.
К тому же — ее отец не только серьезный франт, который привозит нам дефицитные сладости, делает подарки и знает сотни забавных историй. Он лучший в мире управленец, экономист, логист и организатор хозяйственных цепочек. Он хозяин большого дела, человек, который держит под собой шесть городских кварталов, пансионаты, склады, мастерские, торговлю травами. И этому человеку я подложил грандиозную свинью, потому что Гуля находилась под моей ответственностью, в моём доме, рядом с моей мастерской, и артефакт был мой. Представляю, как отреагирует такой серьезный человек на такую неприятность, как вручение нехорошего артефакта его единственной дочке.
Гуля задышала чаще. Глаза начали бегать по двору.
— Может мы ничего ему не скажем? — спросила она дрожащим голоском.
— Скажем! — обрадовал я племянницу. — Обязательно скажем.
Гуля всхлипнула.
— Тогда он будет злиться…
— О, он будет чудовищно зол на меня, потому что я взрослый идиот, который должен был понимать, что древние артефакты не стоит хранить в ненадежных тайниках.
— Я не хотела, чтобы вы поссорились, — прошептала она.
— А это уже одно из последствий, о которых я говорил. Иногда мы не хотим плохого, но плохое все равно получается. Ты не хотела красть чужое, но так вышло. Не хотела уничтожить табличку, но получилось.
Она закрыла лицо руками. Я дал ей минуту, а потом попросил:
— Посмотри на меня.
Гуля не сразу, но опустила руки и подняла красные опухшие глаза.
— Ты не погибла, не сошла с ума, что уже можно считать чудом. Сейчас ты прочтёшь мне все записи из своего статуса от начала до конца. Потом я долго и нудно буду рассказывать тебе, как нужно применять свои силы, а как не стоит. Потом твой папа
