живётся?
— Гена? Что ты здесь делаешь?
Я молча оттеснил ее в коридор. Зашел в квартиру. Захлопнул за собой дверь и повернул замок. Обернулся и посмотрел на неё. Она невольно запахнулась в кофту. Скорее всего, у меня не очень был видок, так как она захлопала глазами.
— Гена, что случилось? Ты меня пугаешь, — она отступила на шаг.
Я прошел в комнату. На столе лежали какие-то стопки бумаги. Пахло дешевым портвейном и сигаретами без фильтра. Здесь явно недавно была компания.
Я развернулся к ней. Мой взгляд был тяжелым, свинцовым. Почти что взгляд палача.
— Слушай меня внимательно, Марина. У тебя есть ровно одна минута, чтобы собрать весь свой самиздат. Все свои перепечатки. Все списки. И бросить их в печку.
Она побледнела.
— Гена… Ты с ума сошел? Это же… Это глоток свободы! Мы обсуждаем будущее!
Я подошел к ней вплотную. Я схватил ее за плечи. Жестко. До боли.
— Твое будущее — это этап в Мордовию! Твое будущее — это камера в Лефортово! Ты дура, Марина! Ты тупая, наивная дура! Ты думаешь, ты борешься с режимом? Ты просто кусок мяса для жерновов!
Она попыталась вырваться. По ее щекам потекли слезы.
— Пусти меня! Ты стал одним из них! Ты цепной пес райкома!
— Я человек, который сейчас спасает твою шкуру! — рявкнул я. — Твой кружок пасут! Пятое управление КГБ готовит аресты! Игорь Вельтищев настучал на тебя во все инстанции! Если ты завтра не напишешь заявление об увольнении по собственному желанию и не уедешь из Москвы к родственникам в провинцию — послезавтра тебя упакуют.
Она обмякла в моих руках. Ее ноги подкосились. Я удержал ее. Усадил на стул.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Иллюзии рухнули. Настоящий, жестокий мир ворвался в ее уютную квартиру с томиками стихов.
— Собери бумаги, — мой голос стал тише. Но приказной тон остался. — Я сам отнесу их на пустырь и сожгу. Завтра утром ты идешь к директору ПТУ. Говоришь, что заболела мама. Что тебе нужно срочно уехать. Собираешь вещи. И исчезаешь из города на полгода. Поняла?
Она подняла заплаканное лицо. Кивнула.
— Гена… Спасибо. Я… Я не знала.
— Никто не знает, пока не постучат в дверь, — я отвернулся. Сгреб со стола папки с самиздатом. Сунул их под куртку. — Прощай, Марина. И больше никогда не лезь в политику. Твой уровень — преподавать историю древнего мира.
Я вышел из квартиры. Я сделал грязную, жестокую работу. Я сломал человеку крылья. Но я сохранил этому человеку жизнь и свободу. Старый солдат внутри меня одобрительно кивнул. Так было нужно.
Дойдя до пустыря за гаражами, я сложил бумаги в кучу. Облил их бензином из припасенной фляжки. Бросил спичку. Пламя жадно сожрало «глотку свободы». Пепел разлетелся по грязному снегу.
Первая проблема решена. Теперь оставался Игорек.
Я направился в подвал Дома культуры. Там сегодня собиралась моя Гвардия.
В подвале было тепло. Слава Джими настроил аппаратуру. Из колонок лился плотный, перегруженный бас. Шуруп терзал струны. Давид четко держал ритм.
Кабан сидел на диване. Рядом с ним лежал шлем. Наш здоровяк был на седьмом небе от счастья. Новый мотоцикл «Урал» с коляской ждал его на улице. Подарок ДОСААФ за отличную работу отряда. Кабан натирал этот мотоцикл до зеркального блеска каждый день.
— Командир! — Кабан вскочил. — Мы тебя ждем. Лабать будем?
Я снял куртку. Взял свою электрогитару. Подключил шнур.
— Будем, Серега. Будем лабать так, чтобы стены дрожали.
Я подошел к микрофону. Посмотрел на своих пацанов. Они изменились. Они носили фирменные кроссовки. У них были качественные куртки. Их взгляды излучали уверенность. Мы стали силой. Легальной, музыкальной и боевой силой.
— Джими. Пишем новую вещь, — я кивнул звукорежиссеру. — Жесткую.
Я ударил по струнам. Рваный, агрессивный рифф. Я вспомнил Игоря Вельтищева. Я вспомнил всех этих канцелярских крыс, которые пытались играть чужими судьбами.
Я запел. Голос был низким, с надрывом.
— Эй, начальник! Не спеши!
Подожди, не рви мне душу!
Ты свои законы сам пиши.
Я твой закон давно нарушил!
Слова ложились на музыку как пули в мишень. Шуруп подхватил бас. Давид ударил по тарелкам. Мы выдавали мощный, злой рок-н-ролл. Музыку, которая еще не существовала в этом времени. Мы опережали эпоху.
Мы закончили играть. В подвале стоял звон. Джими вытер пот со лба.
— Мэн. Это бомба. Это просто отрыв башки.
Я отложил гитару.
— Спасибо, парни. А теперь слушайте боевую задачу.
Все мгновенно подобрались. Музыканты исчезли. Появилась Гвардия.
— Завтра вечером, — я посмотрел на Кабана. — Вы ждете Игоря Вельтищева после работы. Возле его дома. В темном переулке.
Кабан хрустнул костяшками пальцев.
— Поломать ему ноги, Гендос?
— Нет. Никакого физического контакта, — я жестко оборвал его. — Вы просто подойдете к нему. Вчетвером. Обступите плотным кольцом. И скажете ему одну фразу.
Я сделал паузу.
— Вы скажете: «Гена просил передать, что папка из МГИМО всё еще лежит в сейфе. И если еще одна анонимка уйдет в райком или КГБ, эта папка ляжет на стол первому секретарю. А ты, Игорек, поедешь строить коровники на Колыму». Всё. Разворачиваетесь и уходите.
Шуруп ухмыльнулся.
— Понял, командир. Сделаем по красоте. Он в штаны наложит.
Я кивнул.
— Вот и отлично. А теперь я поехал к Свете. У меня свидание.
Я вышел из подвала. Морозный воздух показался свежим и чистым.
Я купил три красных гвоздики у замерзшей бабки возле метро. Цветы в январе стоили безумных денег, но у меня они были.
Светочка ждала меня возле кинотеатра. Она переминалась с ноги на ногу в своих изящных сапожках. На ней была пушистая белая шапочка. Она выглядела как Снегурочка из старой доброй сказки.
Увидев меня, она радостно замахала рукой.
Я подошел. Протянул ей цветы.
Она ахнула. Спрятала замерзший нос в лепестки.
— Геночка… Какие красивые! Где ты их достал в такой мороз?
— Для тебя, Светик, я готов достать подснежники из-под сугробов, — я обнял ее. Поцеловал в холодную щеку. — Пойдем в кино. Там тепло и показывают французскую комедию.
Мы сидели в темном зале. На экране Луи де Фюнес смешил зрителей. Люди вокруг хохотали. Света положила голову мне на плечо. Ее рука уютно устроилась в моей широкой ладони.
Я смотрел на экран, но мысли мои были далеко.
Моя линия обороны выстроена
