Илья. — Чего ты теперь отнекиваешься?
Вдруг встал сам Николай.
— Пётр, одумайся. Ты ведь сейчас друзей предаёшь. Тех, кто тебя даже в недобром деле поддержал. Я то, может, тебе и чужак. А они нет. Они сегодня приходили ко мне и просили, чтобы не строго тебя судили. — Николай помолчал. — Ты о будущем подумай. Как жить будешь — изгоем в родной деревне или как прежде, среди своих? Я ведь с тобой не враждую, даже понять тебя могу. А вот друзей предавать, это дело последнее.
Николай говорил негромко, по-доброму, и от этого каждое его слово только тяжелее ложилось на душу Петра. Пётр стоял перед ним и трясся. Может быть, впервые в жизни ему стало по-настоящему стыдно, а может мне только хочется на это надеяться.
— Да признаю я, — наконец выдавил он. — Признаю, что говорил всякое. Злой был.
Он сглотнул и продолжил, уже тише:
— А как мне жить-то дальше? Я всю жизнь такую таверну хотел. Ещё когда отец меня мальчишкой в город взял, увидел я там, в городе, настоящий трактир — с музыкой, со свечами, с запахами… Вот и мечтал. А тут ты пришёл и мою мечту…
Он осёкся, не договорив.
— Да если бы не Николай, ты свою таверну и не достроил бы, — спокойно произнёс староста. — Ты ему благодарен быть должен, а ты что сделал? Людей поднял, хотел дом его сжечь. Это ещё один непростительный поступок.
Я, на всякий случай, пересел поближе к Николаю. Не то чтобы ему нужна была поддержка, лицо его было невозмутимым и благожелательным. Но именно это меня и настораживало. Слишком уж он добродушен. Я не желал Петру зла, но и без наказания его оставлять было нельзя.
Перед глазами стояла картина, как Пётр орёт на жену, даёт подзатыльник сыну. Чувство справедливости во мне требовало, чтобы за подлость он заплатил.
— Виноват, — Пётр опустил голову. — Совсем я отчаялся. Испугался, что без таверны останусь. Потерял покой. Подумал, что Николай отберёт мою мечту. Простите меня, люди добрые, и друзья верные. Не желал я зла. Дураком был, да и не сделал ведь ничего. Что теперь — изгонять меня? Или таверну заберёте? Обречёте с семьёй на голодную смерть?
— Не нужна мне твоя таверна, — нахмурился Николай. — У меня и своя есть.
— Да и изгонять тебя никто не собирается, — добавил староста.
Пётр выдохнул. Плечи его опустились, и он с надеждой поглядел на Сергея.
— Но наказание понести всё равно должен, — произнёс староста. — Вот ты говоришь, что боишься без заработка остаться, а другого лишал, и не думал, как Николаю жить. Ты ему больше года работать не давал. Значит, будешь десятину платить. Вот три года и будешь. Чтобы помнил о своём поведении.
— Десятину⁈ — Пётр вскинулся. — Откуда у меня деньги на это? У меня таверна еле дышит!
— Не можешь деньгами — будешь работой отдавать, — спокойно ответил староста. — Продуктами. Пойдёшь к Николаю: полы убирать, скатерти стирать, Дрова колоть, овощи да рыбу чистить, Работа для тебя найдётся. Вон, таверну ещё достраивать предстоит, а лишние руки не помешают.
Я почувствовал, как Николай напрягся — явно хотел возразить, сказать, что не нужно. Я положил ему руку на предплечье и покачал головой. Не сейчас. Наказание должно быть исполнено.
Пётр обвёл зал взглядом. Работать на Николая ему явно не хотелось, да и платить тоже. Но это было лучше, чем быть изгнанным.
— Ладно, — процедил он. — Буду платить. Найду уж средства как-нибудь.
— Ну, на том и порешим, — староста хлопнул по столу, — значится…
Я наклонился к Николаю и шепнул:
— А Тихон как же?
Николай кивнул и поднялся.
— Не все вопросы обсудили. Я-то переживу поведение Петра. А вот бортник Тихон мог и не пережить.
Зал замер.
— Тихон пришёл в таверну Петра раненый, — продолжил Николай. — Отравленный ядом крысоволка, едва на ногах стоял, просил помощи. А его вышвырнули за дверь. Умирающего оставили на улице, где он бы и сгинул, если бы мы его не забрали.
Люди зароптали. Кое-кто хмуро смотрел перед собой. Многие в тот день не отреагировали, не помешали и теперь это жгло. Ну или боялись, что и их судить станут.
— Ну а что тут поделать, — торопливо заговорил Пётр. — Не я ведь его покусал. Главное, Тихон жив-здоров. Ведь так, Тихон? Или обиды какие?
— Он бы погиб, — спокойно сказал Анатолий.
Староста неодобрительно глянул на него, но Анатолий и бровью не повёл.
— Да какие у меня обиды, — наконец подал голос Тихон с сенника. — Меня здесь как родного приняли. Кормят, поят, лечат. Значит, сюда и буду ходить теперь. А к Петру больше ни ногой. Плохое для меня там место. И мёд свой продавать ему не стану. Надо только на ноги встать да работу возобновить. А то мои пчёлки без меня заскучали.
— Так, пускай в качестве наказания Пётр Тихону и помогает, — предложил Николай. — Так по справедливости будет.
— А как же моя таверна без меня? — возмутился Пётр.
Староста задумался, потёр подбородок. Поглядел на Николая и кивнул:
— Верно ты говоришь: мёд Тихона и правда ценен, а без сладкого мёда жизнь и так горькая. Тебя, Пётр, от твоего отрывать не станем, тебе ещё Николаю десятину выплачивать. А вот сын твой будет Тихону помогать, да науку бортническую изучать. У Тихона наследников нет, а дело это важное. Всем на пользу выйдет.
Вот сейчас староста удивил: решение было хорошим и не только для Тихона. Парень увидит нормальную жизнь, научится новому делу. Тихон мне показался человеком добрым, хоть и ворчливым.
— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — проворчал Тихон. — Давно мне помощник нужен был. Раз так я и медовуху снова начну варить, а то всё руки не доходили.
Пётр был явно не рад, но под взглядом старосты возражать не стал.
— Согласны с наказанием? — спросил Сергей, оглядев собравшихся.
— По справедливости! — заговорили люди.
— Молодец, Сергей! — крикнул кто-то.
Староста выпрямился в кресле, расправил плечи. Ему явно нравилось, как прошёл суд.
— Ну, раз с этим решили… Надеюсь, больше никто не пострадал? — Сергей не без иронии посмотрел на Николая.
Николай вздохнул:
— Пострадать больше никто не пострадал. Но
