Летали уже как-то вместе.
Анджелина покатила тележку дальше, а я, выждав минуту-другую, поднялся.
— Разомну ноги, — бросил я Мардж и пошёл по проходу к хвосту, туда, где за лёгкой занавеской пряталась «кухня» бортпроводников.
Анджелина возилась там с подносами. Увидела меня — и снова вспыхнула, теперь уже по-настоящему, до корней волос.
— Как ты? — спросил я негромко, прислонившись к притолоке.
— Хорошо… — Она поправила прядь, выбившуюся из-под пилотки. — У меня всё это время были трансатлантические рейсы. Нью-Йорк, Лондон, Париж, Рим… Я так и не выбралась в Лос-Анджелес. Ни разу. — Она помолчала, потом добавила, совсем тихо: — А визитку твою храню. Честно. Несколько раз номер набирала… и бросала трубку.
— Почему же бросала?
— Потому…— она прикусила губу, — Что пошли все эти новости. Про тебя, про «Ловелас». Газеты только о тебе и писали.
— Про тюрьму, — усмехнулся я.
— Да. — Она опустила глаза. — Я подумала… подумала, что тебе сейчас точно не до меня. Что у тебя такая жизнь, такие женщины, такие дела… а тут я.
Я смотрел на неё — на этот румянец, на эти огромные глаза, в которых плескалась смесь робости и сожаления, — и думал одну простую вещь, которую усвоил ещё в той, прошлой жизни, и которая в этой подтверждалась с железной регулярностью.
— Знаешь, Анджелина, — сказал я мягко. — Есть старая поговорка. Кто хочет — находит способ. А кто не хочет — находит причину. Ты целых три месяца находила причины. Хотя на самом деле от тебя требовалось всего лишь не бросать трубку.
Она открыла было рот, чтобы возразить, но я уже не дал ей увязнуть в оправданиях — да и не нужны они мне были. Я просто пожал плечами, улыбнулся ей без всякой обиды и пошёл обратно на своё место.
Победителям не нужны чужие сожаления.
Мардж встретила меня молчанием и подчёркнуто углубилась в свою папку, шурша бумагами и покачивая головой. Я сел, откинулся в кресле и закрыл глаза. Пусть подуется. Лёгкая ревность женщине идёт — она от неё хорошеет и теряет часть своей брони. А мне, признаться, эта броня на ней нравилась куда меньше, чем расстёгнутая на лишнюю пуговицу блузка.
Под мерный гул турбин я задремал и проснулся уже от лёгкого толчка — шасси коснулось бетона.
«Дамы и господа, наш самолёт совершил посадку в Вашингтоне. Местное время — двадцать одна минута седьмого. Температура за бортом…» — забубнил голос в динамике.
За иллюминатором плыл, разворачиваясь, вечерний аэропорт столицы — огни рулёжных дорожек, серые силуэты ангаров, государственная, какая-то казённая основательность во всём. Хэнк сдвинул шляпу на затылок, зевнул и потянулся так, что хрустнули суставы. Мардж защёлкнула папку и снова стала собранной, деловой, застёгнутой на все пуговицы — мисс Стайн, финансовый снайпер.
А я смотрел в окно на приближающийся терминал и думал, что вот он — Вашингтон. Сердце империи. Где-то там, за этими казёнными огнями, в Белом доме, сидели люди, которые могли подписать Херсту приговор. А могли подписать и мне.
Глава 29
В Вашингтоне нас встретил дождь.
Не тот яростный калифорнийский ливень, что обрушивается стеной и через полчаса иссякает, выглянув солнцем, — нет, это был ровный, обстоятельный восточный дождь, мелкий и холодный, какой умеет идти сутками напролёт, не усиливаясь и не утихая. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопом и чем-то ещё — той сырой, тяжёлой прелостью, которой тянет с Потомака в феврале. Низкие тучи висели над городом, как мокрая серая вата, и фонари вдоль терминала расплывались в них желтоватыми ореолами.
— Ну и погодка, — буркнула Мардж, поёживаясь и поднимая воротник жакета. — В Нью-Йорке хоть привыкаешь, а тут как-то особенно промозгло.
— Зато для дел в самый раз, — отозвался я. — В такую погоду все нужные люди будут на месте.
Хэнк, не говоря ни слова, оставил нас под козырьком с багажом и растворился в пелене дождя. Через пару минут к тротуару, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, подкатил длинный чёрный «Кадиллак Флитвуд» — арендованный, с водителем, как я и распорядился по телефону ещё из Лос-Анджелеса. Тяжёлый, лакированный, с хромированной решёткой в палец толщиной, он отражал размытые огни терминала всем своим лоснящимся боком и выглядел ровно так, как должен выглядеть автомобиль, на котором подъезжают к Белому дому. На таком не стыдно. На таком тебя принимают всерьёз ещё до того, как ты открыл рот.
Хэнк выскочил, распахнул заднюю дверь, и мы нырнули в тёплый, пахнущий новой кожей салон, оставив промозглый Вашингтон за толстым стеклом.
— А ты не экономишь, — заметила Мардж, проводя ладонью по сиденью.
— На чём угодно, только не на первом впечатлении, — улыбнулся я. — Первое впечатление продаётся один раз. Второго не будет.
— Тут не поспоришь
До «Уилларда» ехали минут двадцать — мимо мокрых, блестящих проспектов, мимо подсвеченных белых громад правительственных зданий, что вырастали из дождевой мглы как декорации к фильму про власть. Купол Капитолия плыл в тучах призрачным виденьем. Мардж смотрела в окно молча, и я видел в отражении, как сосредоточенно она хмурится — деловой зверь внутри неё уже готовился к важной встрече.
Отель «Уиллард» встретил нас швейцаром под огромным зонтом, мрамором вестибюля и той приглушённой, выдержанной роскошью, которую не купишь за день — её наживают десятилетиями. Здесь останавливались президенты, послы и генералы; стены, казалось, ещё хранили запах сигар Линкольна. Я взял два смежных люкса на этаже повыше — самых лучших, какие были, — и портье, скользнув взглядом по моему костюму и по Мардж, понимающе склонил голову. Хэнку достался обычный стандарт на 3-м этаже.
— Располагайся, приводи себя в порядок, — сказал я Мардж у лифта. — А через час спустимся, поужинаем. Ты весь полёт говорила о бумагах Херста — пора поговорить о чём-нибудь съедобном.
Она усмехнулась.
— Только не думай, что я забыла про миниюбки. Ты мне так и не ответил.
— За ужином, — пообещал я. А себе дал слово — я ее сегодня трахну. Просто из принципа, чтобы быть в форме.
Ресторан «Уилларда» был под стать отелю — высокие потолки, тяжёлые шторы цвета бордо, негромкий звон серебра о фарфор и пианист в углу, лениво перебиравший что-то из Моцарта. Я спустился первым, занял столик в нише, заказал бутылку хорошего бордо подышать. И когда Мардж появилась в дверях зала, я,
