в котором я оказался впервые, за мной следить?
Тем не менее я решил перестраховаться. Не нужно никому знать, куда я собираюсь. Зачем мне в ватаге лишние подозрения?
Город к этому часу понемногу затихал. Лавки закрывались одна за другой, хозяева убирали товар с улицы, кое-где уже зажигали фонари у крылец, и редкие прохожие, попадавшиеся мне навстречу, спешили по своим делам, не обращая на меня никакого внимания — обычный дворянин в партикулярном платье вызывал здесь не больше любопытства, чем ещё одна телега на мостовой.
Убедившись, что ни одна тень не повторяет мой маршрут слишком уж старательно, я, наконец, позволил себе свернуть к каменной церкви, которую заметил ещё по дороге от постоялого двора.
Вблизи она оказалась внушительнее, чем издали, — высокие своды, потемневшие от времени купола, массивная дубовая дверь, окованная железом. Я толкнул её, и она поддалась неожиданно легко, без скрипа, словно петли смазывали регулярно и тщательно.
Внутри пахло воском и ладаном, горело несколько свечей у образов и было совершенно пусто — ни прихожан, ни службы в этот час. У дальней стены сидел служка — молодой, тощий, в скромной чёрной рясе, — и при моём появлении поднял голову с привычной, дежурной полуулыбкой человека, готового указать дорогу или ответить на вопрос о расписании служб.
Я подошёл, не говоря ни слова, достал из сапога мизерикордию и показал ему.
Служка несколько мгновений просто смотрел на клинок, будто не вполне веря собственным глазам, потом перевёл взгляд на моё лицо. Дежурная улыбка слетела с него мгновенно.
Он переменился в лице так быстро, что я невольно подивился — глаза расширились, кадык дёрнулся, и благодушно-сонный вид слетел с него, словно кто-то дёрнул парня за шиворот.
— Подождите здесь, — произнёс он, и голос у него тоже изменился — стал тише и одновременно твёрже. — Я сейчас вернусь.
Он почти бегом скрылся за неприметной дверцей сбоку от алтаря, и я остался один в гулкой пустой церкви, разглядывая лики на потемневших образах и размышляя, правильно ли я поступаю, или не очень…
Где-то за алтарём приглушённо хлопнула дверь, потом другая, послышались торопливые шаги, чей-то тихий голос — слов было не разобрать, но интонация выдавала спешку. Я терпеливо ждал, разглядывая закопчённые лики святых, и думал о том, что, должно быть, не каждый день к местному служке является посетитель с подобным знаком за пазухой.
Служка вернулся быстро, минуты через три, и теперь в его глазах читалось нечто похожее на робость пополам с любопытством.
— Отец Никифор примет вас сейчас же, — сказал он. — Прошу за мной.
Мы прошли через боковую дверцу, по узкому коридору, мимо нескольких келий с закрытыми дверями, и я по пути отмечал фигуры монахов, попадавшихся навстречу.
Иконы, свечи в нишах, запах ладана и сырого камня — всё было привычным, ничем не отличающимся от любой другой обители, какие мне доводилось видеть. Да и монахи, пожалуй, тоже.
Один, проходя мимо, кивнул служке коротко, по-военному, и я машинально отметил разворот плеч, тяжёлую поступь и цепкий взгляд, скользнувший по мне. Второй стоял у одной из дверей, подобно часовому — спиной к стене, лицом к проходу, готовый сорваться с места в любое мгновение.
Третий, мелькнувший в глубине коридора, нёс что-то завёрнутое в холстину — по форме и весу это вполне могла быть сабля, а не богослужебная утварь. Ничего нового, в сущности. Я уже видел такую породу людей у Евстахия — там тоже под рясами скрывались плечи, привыкшие не к веригам, а к доспехам.
Служка остановился у одной из дверей, постучал, и изнутри тут же раздался короткий, ровный голос:
— Войдите.
Парень распахнул дверь, отступил в сторону, пропуская меня, и тихо притворил её за моей спиной, оставшись снаружи.
Келья оказалась небольшой, но обставленной с неожиданной для такого помещения основательностью — крепкий стол, два кресла, полка с книгами в потёртых кожаных переплётах, на стене — образ, перед которым теплилась лампадка.
Ни единой лишней вещи, ни намёка на тот уют, что обычно заводят люди, проводящие в одном месте годы, — комната выглядела так, будто её хозяин в любой момент готов был собраться и уехать, не оставив после себя ничего, что выдало бы его присутствие.
За столом сидел человек, и первое, что я подумал, взглянув на него, — что он являл собой полную противоположность отцу Евстахию.
Отец Никифор оказался высоким, статным, крепким мужчиной — пожалуй, моложавым для священника, лет сорока на вид, не больше, — с окладистой русой бородой и широкими плечами. Лежавшие на столе руки — крупные, с заметно набитыми костяшками.
Что-то в его прищуре, в том, как он оглядел меня с головы до ног, прежде чем заговорить, мне сразу не понравилось — холодное, оценивающее, совершенно лишённое того смирения, какое полагается являть служителю церкви.
Впрочем, тут же одёрнул я себя — чему тут удивляться? На кого церковники вообще смотрят без подозрения? Тем более что, как я подозревал, Никифор, как и Евстахий, проходил в церковной иерархии немного не по тому ведомству, что принимает исповеди и служит обедни. Подозрительность — часть их ремесла, не меньше, чем для меня — умение держать саблю.
— Здравствуйте, — сказал я, остановившись у стола. — Дубравин, Александр Алексеевич. Помещик из Малого Днища Порховского уезда Псковской губернии.
— Можете звать меня отцом Никифором, — отозвался он, не вставая и не предлагая мне сесть. Голос у него был ровный и без особых интонаций, отчего становилось ещё более не по себе.
— Ты показал интересный знак, сын мой. Откуда он у тебя? — внимательно глядя на меня, поинтересовался отец Никифор.
— Его дал мне отец Евстахий из Порхова, — ответил я. — И сказал, что если мне понадобится помощь, достаточно будет показать его любому из вашей братии.
— Допустим. — Никифор сцепил пальцы на столе перед собой, и взгляд его не отрывался от моего лица ни на мгновение. — Какого рода помощь тебе нужна?
— Мне нужно передать донесение для отца Евстахия.
Священник чуть прищурился, и в этом прищуре, как мне показалось, мелькнула насмешка.
— Ты что же, думаешь, у нас тут почтовая служба? Курьерский тракт от Старой Руссы до Порхова, по первому требованию заезжих помещиков?
— Нет, — сказал я, постаравшись, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сама формулировка «заезжих помещиков» царапнула неприятно — будто меня уже успели мысленно занести в какой-то отдельный разряд просителей, не самый почётный. — Я думаю, что когда речь идёт о деле государственной важности, вы найдёте способ доставить весть гораздо быстрее, чем я сумею добраться до Порхова сам.
Несколько долгих секунд Никифор молча
