торговля, расшифровка записной книжки Виктора и дневника Воронова. Илья приходил по утрам, сидел над повреждённым амулетом или необычной схемой. Согнувшись над верстаком, покусывая нижнюю губу, он работал с полной отдачей. Иногда спрашивал. Чаще разбирался сам.
На шестой день Лавка спросила:
[Милый, ты скучаешь по Семе?]
— Скучаю по его каше, — сказал я.
[Ася тоже скучает. Но ни за что не признается.]
— Я знаю.
* * *
Сема вернулся на девятый день, ближе к вечеру. Вошёл в торговый зал, чуть более загорелый, пыльный, с дорожной сумкой через плечо и большим бумажным пакетом в руке. Поставил сумку у прилавка. Лиза на стене сделала пируэт и помахала ему рукой.
— Привет, — сказал он.
Достал из сумки тетрадь в потёртой кожаной обложке, исписанную крупным неровным почерком. Положил на прилавок.
— Вот, я все записал.
— Для начала, — улыбнулся я, — рад приветствовать.
— Да, — чуть смутился он, улыбнувшись в ответ. — Здравствуйте, Петр Алексеевич.
[Привет, Семушка!]
— О! Здравствуй, Хозяюшка! Как ты тут?
[Соскучилась. А так все в порядке.]
— Я рад. В смысле, что все в порядке.
Мы сели на кухне. Ася вышла на звук голоса Семы и встала в дверном проёме, прислонившись к косяку. Сема посмотрел на неё, широко улыбнулся.
— Привет.
— Привет, — кивнула она. — Как добрался?
— В порядке. У меня для тебя подарок от мамы моей. Для вас, Петр Алексеевич, кстати, тоже.
Он достал из пакета и протянул сначала Асе, а потом мне сложенные в несколько раз платки.
Мне — густо-зеленый, небольшой и тонкий, из ситца с мелкими узорами, отдаленно напоминающими классические «огурцы», и аккуратной оборочкой по краю. Видимо, Сема рассказал, что я ношу костюмы.
Асе — ярко-красный, большой, тоже с узором, но более крупным и осмысленным: какие-то птички, веточки, листочки.
— Спасибо, очень красиво, — кивнул я, сразу же достав из нагрудного кармана свой обычный голубой платок-паше и заменив его подарочным.
Ася, немного подержав платок в руках, будто не зная, что с ним делать, наконец решилась, развернула его и накинула на плечи.
— Передай своей маме спасибо, — проговорила она спустя несколько секунд. — Очень приятная ткань.
Я слегка улыбнулся. Ася, как и я, была в курсе, что родители Семы знали, зачем он рванул в Грозов. И явно не могла не думать, что семина Мама передала ей этот платок, как «подарок невесте». Но отказаться тоже не могла.
Чтобы как-то ее спасти, я решил перевести тему.
— Расскажи, что ты выяснил.
— Да. В общем, караван собрался на северных складах, — начал Сема. — Четыре повозки. Уже на первых перекладных четырех выпрегли и до самого Новограда повозки тащили по три лошади. А на перекладных перед Новоградом обратно впрегли по четвертой.
— Дальше.
— Маршрут. Шесть полноценных остановок, не считая привалов, — и это было прямо мало. При этом я выяснил, что несколько лет назад было десять.
Сема говорил коротко, по делу. Я делал пометки на полях его тетради.
— Кормёжка лошадей. По хорошему, особенно когда лошади не стоят в стойлах, а тянут грузы, на каждую должно быть заложено хотя бы по тридцать рублей в день, а лучше по сорок. Реально овёс покупали на станциях по три с половиной за пуд, сено по рубль десять. На двенадцать лошадей выходило рублей двести пятьдесят — триста в день. По совести должно было быть, соответственно, около шестисот. Это, конечно, не такие большие деньги, но все-таки.
— Разница в два с лишним раза.
— Да. На одной станции подгадал момент и прикарманил расписку от продавца овса. — Он полез в сумку и достал мятый клочок бумаги. — Вот.
Я перелистывал тетрадь, пока Сема продолжал говорить. Каждый день, каждая остановка. Цены на всё, количество всего. Сема, как и всегда, подошел к заданию максимально ответственно и записывал с дотошностью человека, который знал цену каждого рубля.
— Общая картина?
— Они определенно занижают расходы. Не уверен, насколько точно, но в общем точно выйдет не меньше полутороной разницы. Если официально они еще и завышают траты относительно нормы, очевидно, что навариваются они очень знатно.
Я закрыл тетрадь.
— Хорошая работа, Сема, — похвалил я.
Он кивнул.
— Я еще привез пирогов маминых. Мои, конечно, тоже вкусные, но с ее не сравняться. Давайте поедим? А то я с дороги проголодался, да и надо с ними покончить, пока не испортились.
— С огромным удовольствием, — кивнул я. — Ась, поставишь чайник?
* * *
На следующее утро я поехал к графу. Тетрадь Семы лежала в сумке.
Граф принял меня в кабинете. Николай стоял у двери. Игнат был отослан. Он выложил официальные документы, предоставленные конторой, я достал тетрадь Семы.
Картина была удручающей, по-другому не назвать. Как и предположил Сема, в накладных и сводках указывались данные даже не по «нормальным» тарифам, а с очевидными завышениями. Например, на лошадиный корм вместо сорока рублей, про которые говорил Сема, отводилось по пятьдесят пять. В итоге с одного рейса выходила разница в пару десятков тысяч минимум.
— Я его просто придушу… — прорычал граф в какой-то момент. — Сколько эта сука у меня уже украла? Миллионы рублей! Возможно, десятки миллионов!
— Прекрасно понимаю ваш гнев, но все-таки это не выход. Тем более, что, даже убив Чернова, останется Виктор.
Граф тяжело вздохнул.
— Да знаю… что теперь? Действуем по вашей схеме? — спросил он.
— Конечно.
Глава 22
Борис Ефимович Чернов приехал к вечеру следующего дня. Я увидел его из окна кабинета: невысокий, полноватый мужчина лет сорока пяти, в светлом летнем костюме и соломенной шляпе. Вышел из коляски, поправил шляпу, огляделся. Походка была уверенной, лицо спокойным. Он не знал, зачем его вызвали.
Граф встретил его в кабинете. Я сидел у стены, в стороне.
— Боря, присаживайся, — сказал граф.
Чернов сел. Посмотрел на меня, на графа. Улыбнулся, широко и привычно.
— Дмитрий Андреевич, что-то случилось? Вы редко вызываете так срочно.
— Случилось. — Граф положил на стопку записей. Мы переписали записи Семы, постаравшись сделать так, чтобы они были максимально похожи на официальные данные. Такой опытный человек как Чернов наверняка заметил бы в итоге подделку. Как минимум в конце не было никаких печатей или подписей официальных инстанций. Но кто бы позволил ему дойти до конца? — Посмотри.
Чернов читал медленно. Я наблюдал за его лицом: сначала вежливое любопытство, потом замешательство, потом понимание. Улыбка исчезла.
— Это… — начал он.
— Ты думал, что можно красть у меня безнаказанно вечно⁈ — графу даже не надо было играть праведный гнев. — Думал, что, если занимаешься управленческой работой, я не найду способов
