его именно так. Спорить ему стало не о чем. Доказывать — нечего и некому. Оставалось одно: добраться до того, кто это всё обрушил, и я слишком хорошо знал породу таких людей, чтобы не понять, куда и зачем он сейчас гонит.
— Поздравляю, Прохор Игнатьевич, — Марина Сорокина повернулась ко мне, и в её всегда ровном голосе прозвучал интерес. — Победа вышла убедительная.
Я почти не слышал её.
Зал ожил, загудел, к помосту качнулись бояре и дворяне ближних земель, вопросы посыпались наперебой. Один требовал подробностей, другой совал ладонь, третий выкрикивал моё имя. Я двинулся к выходу, и меня обступили, зажали, поволокли в стороны восторженной и бестолковой толпой. Под рёбрами наливалось скверное предчувствие, и с каждой секундой оно набирало вес.
Светлана только что сделала ровно то, о чём я просил её накануне. И теперь она была в смертельной опасности, в доме мужа, если ещё не успела его покинуть. А сам Юсупов, потеряв голову, гнал в Ракитное карать жену и заметать следы. Счёт шёл на минуты, а вокруг толклись князья со своими вопросами.
— В сторону! — обронил я громко, но кто-то всё тянул меня за рукав.
Холера с вами со всеми!
Присел, напружинив ноги, и прыгнул. На взлёте поймал металломантией тяжёлую кованую люстру под сводом палаты, рывком подтянулся к ней, перемахнул над головами. От люстры оттолкнулся также магией и швырнул себя дальше, к высоким двойным дверям в торце, и приземлился уже за спинами толпы, на чистом камне. Сзади ахнули. Я не обернулся.
Коридоры кремля пронеслись калейдоскопом. Гвардейцы пристроились следом, ни о чём не спросив. Вылетев на стоянку, увидел, что машины Юсупова там уже нет: уехал раньше.
— За ним. Живо.
Муромец рванул так, что меня вмяло в сиденье. Внедорожник скатился с горы, мотор заревел, пока водитель набирал скорость. В моей руке возник магофон, и я набрал пилоту вертолёта, заказанному ещё загодя утром.
— Искандер, ты где?
— Подхожу к Белгороду, Прохор Игнатьевич. Минут через десять буду над кремлём.
— К кремлю не нужно, планы поменялись. Я гоню по дороге на Ракитное. Поворачивай и иди мне навстречу вдоль этой дороги, низко, над самым полотном, чтобы я тебя видел.
Дорога была одна, без разъездов; раньше или позже мы выйдем нос к носу, и гадать тут не о чем. Юсупов меня обошёл, своим ходом не достать — оставался воздух.
— Понял, — голос у него подобрался, стал деловым. — А дальше что? Сажусь перед вами?
— Не садись, времени нет. Как засечёшь нас, разворачивайся и лети следом. Сбрось ход и держись над моей машиной, борт в борт. Я переберусь к тебе на ходу, сам, тебе только ровно вести. Дальше пойдём по воздуху и срежем.
— Серьёзно на ходу?.. — он осёкся, видно, вспомнил, с кем говорит. — Принял. Высоту дам минимальную, скорость подгоню под вашу. Не свалитесь там.
— Не свалюсь. Давай-давай, живее. Я жду.
В трубке щёлкнуло.
Дорога стелилась под колёса серой лентой. Просёлок разбит вдрызг, Муромца мотало на колдобинах, но Гаврила за рулём газ не отпускал. Я подался вперёд, искал глазами корму юсуповской машины. Не находил. Месяц я гонялся за тем, кого не мог ни нащупать, ни прижать. Теперь он был передо мной, на той же дороге, и достать его я по-прежнему не мог.
Юсупов оторвался. Ранний выезд дал ему фору, и её хватало. Впереди стелилась пустая дорога, корма его машины так и не выныривала из-за поворотов.
Уходит, сука!..
И тут сверху, спереди, поверх рёва мотора машины, накатил другой звук, тяжёлый и рубленый, бьющий по ушам лопастями.
Вертолёт промчался над нами, заложил вираж и догнал через несколько секунд. Тень легла на Муромца.
— Держи ровно! — крикнул я водителю и распахнул дверь на ходу.
Ветер ударил в лицо, выбил из груди воздух. Цепляясь за раму, я выбрался наружу, втянул себя на крышу несущейся машины, распластался по броне. Над головой завис открытый люк, чёрный квадрат в брюхе ревущей махины. Металломантией я зацепился за всю обшивку разом, ощутил вертолётное брюхо продолжением собственного тела. Машина шла ровно, и я сделал её точкой опоры. Потянул себя к ней, впился силой в металл, как в наглухо вбитый крюк, и по этой незримой сцепке выдернул своё тело с крыши вверх, к чёрному проёму люка. Встречный поток ударил в грудь, попробовал смахнуть в сторону, но «канат» держал крепче ветра. Он протащил меня сквозь пустоту и вбросил внутрь — я ввалился в люк и проехался плечом по настилу.
— Вперёд! — рявкнул я, поднимаясь на ноги. — Гони, Галиев, гони!
Вертолёт клюнул носом, пошёл вперёд, набрал ход. Машина моя осталась внизу, а мы срезали теперь путь по прямой, над лесами, отыгрывая всё, что потеряли. Земля летела навстречу. На излучине проступила тёмная точка чужой машины, а дальше, в распадке между меловых склонов, забелели крыши и трубы Ракитного.
Машина Юсупова влетела в распахнутые ворота. Следом, по низкому серому небу, нёсся мой вертолёт.
* * *
Магофон выпал у Светланы из рук, когда в кабинет ворвался Пётр.
— Что ты наделала⁈ — белый, цвета извёстки, он срывался на визг, и в нём поровну металось ужаса и злости. — Предала отца! На всю страну! Ты хоть понимаешь, что натворила⁈
Светлана смотрела на сына и видела молодого мужа. Та же посадка головы, тот же излом губ, та же повадка наливаться кровью. Содеянного было не воротить, и это обрушилось на неё разом, выбило последнюю решимость. Приговор она себе подписала. Себе и, может быть, младшим.
Дети…
Мысль о них стегнула её кнутом, подбросила на ноги. Светлана метнулась мимо сына в дальнюю комнату, где нянька держала перепуганных малышей, сгребла младшего на руки, толкнула к двери второго.
— За мной, тихо, скорее, — выдохнула она не своим голосом.
Бежать. К конюшне, к гаражу, к тропе, всё равно куда, лишь бы вон из этого дома, пока не вернулся Николай.
Не успела.
Едва по двору разлетелось, что княгиня свидетельствовала в прямом эфире, кто-то из старших слуг рявкнул короткое: ворота на запор, со двора никого не пущать. Дом был набит людьми Юсупова, вышколенными бояться хозяина больше смерти, и теперь каждый глядел на хозяйку как на пойманную с поличным воровку. До бокового крыльца Светлана с детьми добежала, но тут же уткнулась в стену дворни, расступаться не пожелавшей.
Пётр настиг её там, у крыльца.
—
