князьям
Европой»[400].
* * *
Единственной положительной стороной Тридцатилетней войны, по мнению Ф Меринга, является полное крушение кондотьерства, на смену которому пришли постоянные наемные армии. Это, конечно, не единственная положительная сторона войны. Тем более нельзя согласиться с утверждением Меринга о том, что Тридцатилетняя война оказалась периодом «общего банкротства европейского военного искусства»[401]. По его мнению, известный прогресс в военной технике выразился в победе мушкета над пикой, от которой выиграло лишь шведское войско; «тот же прогресс явился одним из средств уничтожения кондотьерства»[402]. Однако характер и социальный состав армий зависит не от технического прогресса, а от экономических основ, от общественного и политического строя. Постоянные наемные армии – это прежде всего продукт буржуазных революций XVI–XVII вв. и абсолютистских монархий.
Поэтому совершенно прав Меринг, когда говорит об экономической основе военного искусства, что прежде всего относится к характеру и составу армий. Валленштейн не мог подражать шведской тактике именно потому, что необходимым условием ее была «экономическая структура шведской нации; он же и его войско оставались связанными с испанской тактикой»[403].
В первой половине войны мушкет еще не одержал полной победы над пикой и пехота продолжала состоять из пикинеров и мушкетеров, соотношение которых изменялось в пользу последних. Для окончательной отмены пик технические предпосылки (штык и кремневый замок) появились лишь во второй половине XVII в.
Период войн за утверждение французской гегемонии в Западной Европе (в основном весь XVII в.) является временем становления новой военной организации и нового военного искусства, родоначальником которых правильно называют Нидерландскую буржуазную революцию. Новое содержание военной организации, военного и военно-морского искусства развивалось в гражданской войне в Англии, в Тридцатилетней войне, а затем в англо-голландских войнах.
В XVII в. окончательно сложились постоянные наемные армии, их система комплектования, организации, вооружения и обучения. «Постоянные войска стали возможны и даже необходимы лишь тогда, когда монархии современного типа достигли известной степени развития»[404]. Ф Меринг совершенно правильно отметил политическую основу утверждения постоянных армий.
В связи с изменением роли родов войск в бою изменилась структура армий, повысился удельный вес конницы и артиллерии. Определилось место каждого рода войск в боевом порядке и порядок его построения. Повышалась роль артиллерии в полевом бою, хотя количество орудий все еще было невелико. Сократилась глубина строя пехоты и конницы и увеличилось протяжение фронта боевого порядка, что позволяло вводить одновременно в бой большее количество пехотинцев и всадников. Тактические единицы стали более мелкими, возможности маневрирования войск увеличились. Это был период становления линейной тактики.
«Основным материалом для образования постоянных войск послужила одичавшая солдатня Тридцатилетней войны, равно как массы бродяг и преступников, порожденных этой войной. Прежде всего для них была необходима железная дисциплина»[405]. Изменялся характер комплектования армии – от добровольной вербовки переходили к применению насилия и различных видов обмана.
Дисциплина таких «наемников» не могла держаться только на шпицрутенах и относительно регулярной выплате жалованья. Всякая дисциплина исчезала тогда, когда солдаты были голодны. Теперь требовалось своевременное и регулярное снабжение войск продовольствием. Самоснабжение исключалось, тем более в обстановке потрясающего экономического опустошения Центральной Европы. Немаловажную роль играло все более и более увеличивавшееся дезертирство. «Из этой жестокой необходимости возникло магазинное снабжение постоянного войска»[406], превратившееся в определенную систему.
Появились новые важные объекты военных действий – магазины и коммуникации войск, от состояния которых зависела боеспособность армий. Такова одна из самых существенных материальных предпосылок новой стратегии. Умелое маневрирование войск на театре военных действий являлось теперь необходимым условием достижения успеха в войне.
В период Тридцатилетней войны «…система военного наемничества, – писал Ф Энгельс, – была общепринятой в Европе; образовалась категория людей, которые жили войной и ради войны; и хотя тактика от этого, может быть, выигрывала, но зато качество людского состава – материала, из которого образуются армии и который определяет их morale, – от этого, конечно, пострадало»[407].
Для поддержания необходимой их боеспособности усиленная муштровка дополнялась палочной дисциплиной. В этих условиях «единственной формой борьбы, при которой возможно было употреблять огнестрельное оружие с такими солдатами, была линейная тактика»[408].
Эта новая тактика давала возможность наносить мощные по тому времени фронтальные огневые удары как при атаке, так и при ее отражении (в оборонительном бою). В линейном построении взаимодействовали пехота, конница и артиллерия, что в отношении организации и управления боем выдвигало повышенные требования к командованию всех ступеней армии. В то же время силы и средства равномерно распределялись по фронту, резерв, как правило, не выделялся, боевой порядок не имел тактической глубины, а поэтому сокращались возможности маневра на поле боя. Однако возникновение в XVII в. линейного построения армий было прогрессивным явлением в военном искусстве, новым этапом в развитии тактики.
В войнах за утверждение французской гегемонии выдвинулись талантливые полководцы и военачальники, к числу которых следует отнести Густава Адольфа, Тюренна и с некоторыми оговорками Тилли и Валленштейна.
По мнению Меринга, Густав Адольф и Тилли в методах ведения войны «не стояли выше своего времени» и заслуга их заключается в том, что они «старались сохранить дисциплину». «Тилли был, что называется, боевым генералом: смел и деятелен в битве, воспитание получил в испанской школе, не имел дарований полководца и политически был ограничен. Густав Адольф стоял в военном отношении несравненно выше его; экономическая структура его государства дала ему возможность пройти нидерландскую школу»[409]. Таким образом, основное различие между двумя военачальниками заключается в том, что они являлись представителями двух различных «школ». Дело, конечно, заключается не в «школах», а в том, что Тилли способствовал сохранению старого, отжившего военного искусства, шведский же полководец содействовал развитию в военном деле нового, прогрессивного содержания.
Выше Густава Адольфа и Тилли, по утверждению Меринга, стоял Валленштейн. Такая точка зрения не согласуется с оценкой этих полководцев Ф Энгельсом.
Валленштейн «при всех своих тяжких конфискациях и контрибуциях… – писал Ф Меринг, – всегда преследовал политическую цель, укрощая заносчивость и самомнение князей, но щадя крестьян и горожан, так что последние все же могли существовать, несмотря на все военные тяготы»[410]. Такое утверждение Меринга не подтверждается исторической действительностью. Войска Валленштейна свирепствовали в Германии не менее прочих наемников. Именно ему принадлежит идея содержать армию полностью за счет населения оккупированной территории, т. е. осуществление правила – «война кормит войну».
Ф Меринг слишком переоценил Валленштейна. Он писал: «Величайший полководец своего времени, “кумир войск и бич народов”, он был прежде всего политиком, а затем уже солдатом. Он понимал, что война является продолжением политики насильственными средствами, и, где мог, предпочитал мирные средства насильственным. Значительно превосходил Тилли и Густава
