Толедо в июле 1936 года. 24 апреля, всего через десять дней после провозглашения Республики, епископы Испании получили письмо от апостольского нунция, в котором сообщалось, что «Святейший Престол желает, чтобы Ваше Высокопреосвященство рекомендовал священникам и верующим вашего диоцеза уважать конституционные власти и подчиняться им в интересах общественного порядка и всеобщего блага».
1 мая епископ Гомá ответил непримиримым пастырским письмом, которое прошло практически незамеченным по сравнению со скандалом, спровоцированным амбициозным и вспыльчивым архиепископом Сегурой. Сегура посвятил немалую часть своей жизни попыткам запретить любые современные танцы, в которых мужчина и женщина дотрагивались друг до друга, и его воинственность в теологических вопросах позволила монархисту-интеллектуалу Хосе Марии Пемана назвать его «тореадором в вопросах учения и пастырского служения». Теперь письмо Сегуры, адресованное всем епископам и верующим Испании, призывало к массовой мобилизации ради «крестового похода» всех молящихся, чтобы объединиться «всерьез и нешуточно, чтобы обеспечить избрание в Учредительные кортесы кандидатов, которые гарантируют, что посвятят себя защите прав Церкви и общественного порядка». В безответственно провокационной речи – притом что его соотечественники были проникнуты массовым энтузиазмом по отношению к Республике – он продолжал восхвалять монархию и ее связи с Церковью.
Правительство, возмутившись, сразу же потребовало от Ватикана немедленного удаления Сегуры. Сегура, еще не получив ответ, но уже полагая, что ему грозят репрессии, запросил паспорт и отправился в Рим. 11 июня, однако, он вернулся в Испанию и приступил к организации тайных встреч священников. В качестве ответной меры министр внутренних дел Мигель Маура, истово верующий католик, не посоветовавшись с остальным кабинетом, принял решение о высылке архиепископа из Испании. Газетные фотографии кардинала – примаса Испании, выдворяемого полицией и гражданскими гвардейцами из монастыря в Гвадалахаре, были немедленно представлены в качестве доказательства того, что республиканцы преследуют Церковь. Кафедра Толедо оставалась вакантной до 12 апреля 1933 года, когда Сегуру сменил столь же ярый враг Республики Исидро Гомá.
В политических обстоятельствах весны 1931 года между тем эпизод с пастырским посланием Сегуры не способствовал смягчению взгляда республиканцев на Церковь как на оплот черной реакции. Так, 11 мая, когда по Мадриду, Малаге, Севилье, Кадису и Аликанте прокатилась волна поджогов церквей, кабинет отказался вызывать Гражданскую гвардию. Мануэль Асанья, чрезвычайно талантливый военный министр из левых республиканцев, заявил, что «все монастыри Мадрида не стоят жизни одного республиканца». Это заявление правая пресса использовала, чтобы убедить своих читателей из среднего класса, что Асанья так или иначе одобряет акции поджигателей. И действительно, правительство явственно продемонстрировало недостаток энергии в борьбе с поджогами – что, однако, не означает, что оно было в них виновато. Само безразличие толпы, наблюдающей эти пожары, свидетельствовало о том, что обыватели в очень значительной степени отождествляли Церковь, монархию и правую политику. Республиканская пресса утверждала, что поджоги были делом рук агентов провокаторов, набранных из желтого профсоюза «Свободные синдикаты», в попытке дискредитировать новый режим. Более того, поговаривали даже, будто молодые монархисты из Независимого монархического кружка (НМК) распространяли листовки, подстрекающие толпу нападать на религиозные здания. 22 мая была объявлена полная религиозная свобода. Монархическая ежедневная газета ABC и католическая El Debate зашлись в вое и сыпали оскорблениями во все стороны, после чего на короткое время были закрыты правительством.
Трения между Республикой и вооруженными силами неизбежно должны были вызвать сразу несколько вопросов, но среди них важнейшим оказалась готовность нового режима предоставить автономию регионам. 14 апреля полковник Масиа, лидер каталонской партии «Левые республиканцы Каталонии» (Esquerra Republicana de Catalunya), провозгласил независимую Каталонскую республику. Депутация из Мадрида убедила его дождаться действий правительства, пообещав скорый статут автономии. Это, само собой, вызвало подозрения у армии, которая пролила столько крови в борьбе с каталонским сепаратизмом. Как будто этого недостаточно, военный министр Асанья начал в мае готовить реформы с целью сократить раздутый офицерский корпус и сделать армию более эффективной. Тем самым предполагалось умерить политические амбиции вооруженных сил. Это была необходимая реформа – и во многих отношениях щедрая, поскольку 8000 избыточных офицеров были отправлены в отставку с сохранением полного жалованья. Однако чувства военных были оскорблены той бестактностью, с которой реализовывались некоторые аспекты реформ. Декрет Асаньи от 3 июня 1931 года, предусматривавший так называемый пересмотр повышений в звании, поставил под вопрос некоторые повышения по службе за заслуги в период марокканских войн. Многие заметные правые генералы, включая Франсиско Франко, столкнулись с перспективой подвергнуться понижению в звании – до полковника. Комиссия, проводившая пересмотр, затянула подготовку своего отчета на более чем восемнадцать месяцев, продолжая держать в тревожном ожидании почти тысячу затронутых офицеров, причем рассмотрены были дела лишь половины из них. 30 июня 1931 года Асанья закрыл Генеральную военную академию в Сарагосе из соображений бюджетной экономии и потому, что он считал ее рассадником реакционного милитаризма. Это обеспечило Асанье вечную ненависть ее начальника, генерала Франко.
Поскольку реформы Асаньи включали в себя пункт о том, что гражданские лица больше не будут подсудны военным судам, – это, как считалось, стало оскорблением для армии: многие офицеры восприняли это как акт варварской агрессии. У тех, кто вышел в отставку, отказавшись принять присягу на верность Республике, теперь были развязаны руки, чтобы плести заговоры против режима. Это поощрялось консервативными газетами – ABC, La Época и La Correspondencia Militar, которые читало большинство армейских офицеров и которые взваливали на Республику ответственность за экономическую депрессию, развал закона и порядка, утрату армией уважения общества и антиклерикализм. В частности, была развернута кампания, утверждающая, что намерением Асаньи было triturar el Ejército – сокрушить армию. Асанья никогда не заявлял ничего подобного, однако все были уверены в обратном. В действительности Асанья, который всю жизнь изучал гражданско-военные отношения, вовсе не лишал армию средств и оборудования, но всего лишь добивался, чтобы военный бюджет использовался более эффективно. Если уж на то пошло, Асанья проявлял исключительную аккуратность в обращении с хаотичной и неэффективной силой, которая не выдерживала сравнения даже с армиями таких стран, как Португалия или Румыния. Парадоксальным образом за свою боеготовность в 1936 году испанской армии следовало бы благодарить как Асанью, так и его преемника, представителя правых – Хосе Марию Хиля Роблеса, приложивших значительные усилия для трансформации этой институции. Асанья был превращен правой пропагандистской машиной в жупел для военных – ведь он намеревался обеспечить для Испании армию, стоящую вне политики. Правые же считали, что армия существует как раз для защиты их социальных и экономических интересов. Поэтому Асанью рисовали продажным монстром, решившим уничтожить армию, а еще он якобы был полон решимости уничтожить и Церковь – и все вместе это не что иное, как часть еврейско-большевистско-масонского заговора. Любопытно, что сам он с гораздо большим уважением относился к
